search
top

КАВЕРИН ВЕНИАМИН АЛЕКСАНДРОВИЧ

«Кажется, я был способный мальчик», — вспоминал В.А.Каверин в автобиографической трилогии о детстве и юности «Освещенные окна». Способностями или, вернее сказать, талантами отмечено было все многочисленное семейство полкового музыканта Александра Зильбера, из шести детей которого Вениамин был самым младшим. Отец играл на многих музыкальных инструментах и дослужился, хоть и не без труда, до звания капельмейстера музыкантской команды лейб-гвардии Преображенского полка. Он настаивал, чтобы всех детей в семье обучали музыке, и немалая заслуга в этом деле принадлежала матери — известной пианистке, выпускнице Московской консерватории, женщине широкообразованной, много читавшей. Ее усилия оказались не напрасными: брат будущего писателя Александр, повзрослев, стал композитором, а сестра Елена — музыковедом.

У Вени же обилие музыки, постоянно звучавшей в доме, надолго отбило к ней всякий интерес — несмотря на все свои способности, занимался он неохотно. Так же неохотно, как учился читать, — долго не мог понять, зачем нужны эти скучные предметы, именуемые книгами, в которых «живые, звучащие слова распадаются на беззвучные знаки».

Впрочем, освоив науку чтения, он стал жадным книгоглотателем: сказки Перро и Андерсена, рассказы о Шерлоке Холмсе, грошовые историйки о разбойнике Лейхтвейсе, «Княжна Джаваха» «несравненной» Чарской, «Серебряные коньки», произведения русских классиков, романы Эмара и Купера, Гюго и Диккенса. Особенно любим был Роберт Льюис Стивенсон с его бессмертным «Островом сокровищ»: «именно он, и никто другой, приоткрыл передо мной таинственную силу сцепления слов, рождающую чудо искусства», — писал Каверин.

С детства огромное влияние на него оказывал старший брат Лев, впоследствии всемирно известный ученый-микробиолог и иммунолог, академик, один из создателей вирусной теории рака. Товарищем Льва по гимназии был знаменитый Юрий Тынянов, также на долгие годы ставший Вениамину другом, учителем и даже родственником: он женился на сестре Каверина Елене Александровне, а Вениамин Александрович, в свою очередь, предложил руку и сердце сестре Тынянова Лидии Николаевне, с которой и прожил всю жизнь.

По окончании Псковской гимназии и средней школы в Москве, Каверин, по совету Тынянова, переехал в Петроград, где продолжил образование на историко-филологическом факультете Петроградского университета и одновременно поступил в Институт живых восточных языков на арабское отделение.

Будучи студентом, он безумно увлекался немецкими романтиками (ходил на лекции и семинары в огромном старом плаще), пробовал писать стихи, заводил знакомства с молодыми поэтами, но после иронических и безжалостных отзывов Ю.Тынянова, О.Мандельштама и В.Шкловского счел за лучшее перейти на прозу.

В 1920 году Каверин представил на конкурс, объявленный Домом литераторов, свой первый рассказ «Одиннадцатая аксиома» и вскоре удостоился за него одной из шести премий. Рассказ не был опубликован, но произвел впечатление на Горького, который похвалил начинающего автора, а потом еще долго следил за его творчеством. Примерно в то же время Виктор Шкловский привел Каверина в содружество молодых литераторов «Серапионовы братья», представив его не по имени, а названием того самого рассказа — «Одиннадцатая аксиома», о котором «Серапионы», вероятно, были наслышаны.

«Под именем «Серапионовых братьев», — писал Евгений Шварц, частенько бывавший на их заседаниях, хотя и не входивший в «братство», — объединились писатели и люди мало друг на друга похожие. Но общее ощущение талантливости и новизны объясняло их, оправдывало их объединение». Достаточно будет сказать, что в число «Серапионов» входили такие известные писатели, как Всеволод Иванов, Михаил Зощенко, Константин Федин, поэт Николай Тихонов. Но Каверину, пожалуй, ближе всех по духу был умерший в возрасте двадцати трех лет Лев Лунц. Вместе они представляли так называемое западное направление и призывали русских писателей учиться у зарубежной литературы. Учиться — «это не значит повторять ее. Это значит вдохнуть в нашу литературу энергию действия, открыв в ней новые чудеса и секреты» (Л.Лунц). Динамичный сюжет, занимательность в сочетании с мастерством формы и отточенностью стиля ставили они во главу угла. «Я всегда был и остался писателем сюжетным», — признавался Каверин. За пристрастие к сюжету, к занимательности критики постоянно преследовали его. А в бурные, кипящие 1920-е годы сам Каверин с юношеским пылом сбрасывал с корабля современности признанные авторитеты («Тургенева я считал своим главным литературным врагом») и не без сарказма заявлял: «Из русских писателей больше всего люблю Гофмана и Стивенсона».

У всех «Серапионов» были характерные прозвища, у Каверина — «брат Алхимик». Потому, наверное, что пытался он литературу поверить наукой. «Искусство должно строиться на формулах точных наук», — начертано было на конверте, в котором он послал на конкурс свой первый рассказ. А еще потому, что хотел он слить воедино реальность и фантастику в каком-то новом, небывалом еще синтезе.

Да, этот до черноты загорелый мальчик, похожий не то на бедуина, не то на совенка, «в гимназической форме, с поясом с бляхой» уже тогда, по словам Павла Антокольского, «вынашивал в себе целый мир приключений, сказок и открытий во вселенной, которая вот-вот должна была родиться!»

В 1923 году он выпустил свою первую книгу «Мастера и подмастерья». Авантюристы и сумасшедшие, тайные агенты и карточные шулеры, средневековые монахи и алхимики, магистры и бургомистры — одним словом, яркие личности населяли причудливый фантастический мир ранних «отчаянно оригинальных» рассказов Каверина. «Люди играют в карты, а карты играют людьми. Кто разберется в этом?» Русская «гофманиана» — вот что это было. А.М.Горький называл Каверина «оригинальнейшим писателем» и советовал беречь свой талант: «Это цветок оригинальной красоты, формы, я склонен думать, что впервые на почве литературы русской распускается столь странное и затейливое растение».

Первое время Каверин не оставлял без внимания и науку. Как филолога его привлекали малоизученные страницы русской литературы начала XIX-го века: сочинения В.Ф.Одоевского, А.Ф.Вельтмана, О.И.Сенковского — последнему он посвятил серьезный научный труд, выпущенный в 1929 году отдельной книгой «Барон Брамбеус. История Осипа Сенковского, журналиста, редактора «Библиотеки для чтения», книгой, одновременно представленной как диссертация, которую Каверин с блеском защитил, несмотря на ее явную беллетристичность, в Институте истории искусств.

Профессиональный интерес к литературе пушкинской поры, дружба с Юрием Тыняновым, но главное — азарт остроумного спорщика и полемиста, всегда готового скрестить копья со своими литературными противниками, несомненно, повлияли на выбор начинающим писателем псевдонима; фамилию Каверин он взял в честь Петра Павловича Каверина — гусара, дуэлянта-забияки и разгульного кутилы, хотя и человека образованного, в чьих проделках нередко принимал участие юный Пушкин.

Но наука наукой, а Каверин верил в свой писательский талант и в то, что судьба вручила ему «билет дальнего следования», как пророчески сказал о нем Евгений Замятин, и потому решил для себя только одно: писать и писать — ежедневно! Над этим посмеивались даже его друзья. Но важен был не процесс, а результат: «Каждое утро, — рассказывал Евгений Шварц, — на даче ли, в городе ли, садился Каверин за стол и работал положенное время. И так всю жизнь. И вот постепенно, постепенно «литература» стала подчиняться ему, стала пластичной. Прошло несколько лет, и мы увидели ясно, что лучшее в каверинском существе: добродушие, уважение к человеческой работе, наивность мальчишеская с мальчишеской любовью к приключениям и подвигам — начинает проникать на страницы его книг».

Был период, когда он пытался сочинять пьесы (в начале 30-х некоторые даже имели успех — их ставили первоклассные режиссеры, сам Вс.Мейерхольд предлагал сотрудничество), но, по собственному признанию Каверина, с ремеслом драматурга он был не в ладах. Он понимал, что ему необходимо всецело сосредоточиться на прозе, и печатал свои новые произведения одно за другим: романы и повести «Конец хазы», «Девять десятых судьбы», «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове», «Черновик человека», «Художник неизвестен», сборники рассказов. В 1930-м у 28-летнего автора вышло трехтомное собрание сочинений.

Чиновники от литературы объявили Каверина писателем-«попутчиком» и злобно громили его книги, обвиняя автора в формализме и жажде буржуазной реставрации.

Между тем надвигались времена, когда на подобную «критику» становилось опасно не обращать внимания. Каверин вынужден был «перековаться» и написал «традиционное» «Исполнение желаний». Этот его роман, как и несколько последующих («Два капитана», «Открытая книга»), пользовался большой популярностью, но автор был недоволен своим детищем: называл «инвентарем назидательности», периодически его перерабатывал и, в конце концов, сократил чуть не на две трети: «мой успех был наградой за отказ от своеобразия, которым я так дорожил, тогда, в двадцатых годах… Терзаясь над каждой фразой, переходил я к черному хлебу русской классической традиционной прозы. Это был перелом, сопровождаемый беспощадным «самоукрощением». И переход от «прозы, проникнутой стремлением увидеть мир своими глазами, …к «заданной литературе».

Неизвестно, как сложилась бы судьба Каверина, не напиши он роман «Два капитана»; вполне возможно, что писатель разделил бы участь своего старшего брата, академика Льва Зильбера, которого трижды арестовывали и отправляли в лагеря. Роман в буквальном смысле спас Каверина — по слухам, он понравился самому Сталину — недаром после войны, которую писатель провел на Северном флоте в качестве военного корреспондента ТАСС и «Известий», он был удостоен Сталинской премии. «Два капитана», несомненно, самая известная книга Каверина. В свое время она была так популярна, что многие школьники на уроках географии всерьез доказывали, будто Северную землю открыл не лейтенант Вилькицкий, а капитан Татаринов — настолько верили они в героев романа, воспринимали их как реально существующих людей и писали Вениамину Александровичу трогательные письма, в которых расспрашивали о дальнейшей судьбе Кати Татариновой и Сани Григорьева. На родине Каверина в городе Пскове неподалеку от Областной детской библиотеки, носящей ныне имя автора «Двух капитанов», был даже установлен памятник капитану Татаринову и Сане Григорьеву, чьей мальчишеской клятвой было: «Бороться и искать, найти и не сдаваться».

Годы «оттепели» принесли для Каверина множество новых дел: он участвовал в альманахе «Литературная Москва», хлопотал об издании научных трудов Ю.Тынянова, произведений Л.Лунца и М.Булгакова — роман Михаила Афанасьевича «Мастер и Маргарита» Каверин прочел еще в рукописи и «совершенно им заболел».

О собственном творчестве он также не забывал: много сил отнимали публицистика, воспоминания и мемуары. В прозе же Каверин отчасти вернулся к себе прежнему, опубликовав цикл странных романтических сказок, составивших сборник «Ночной Сторож, или Семь занимательных историй, рассказанных в городе Немухине в тысяча девятьсот неизвестном году». Спустя несколько лет появилась сказочно-философская повесть «Верлиока».

Временами, впрочем, писателя одолевало чувство досады. Второго дыхания он в себе не ощущал и иронически жаловался в письме к Е.А.Благининой, незадолго до того прочитавшей одну давнюю его повесть и с большим одобрением о ней отозвавшейся: «Вы знаете, когда Свифт умирал, он попросил, чтобы ему прочитали не Гулливера, а «Сказку о бочке», и скончался со словами: «Как я писал! Боже мой, как я писал!» Вот так, должно быть, сделаю и я». Вениамин Александрович ошибался. В возрасте семидесяти лет, что редко бывает, он написал свою лучшую книгу: «Перед зеркалом» — глубокий и тонкий роман о любви.

Еще реже бывает, чтобы маститый литератор прилежно и с удовольствием читал: от любимой классики до рукописей молодых авторов, которые те присылали Каверину, зная, что могут рассчитывать по меньшей мере на заинтересованное внимание и дружеский совет.

Кто-то очень верно подметил: «Каверин — из тех людей, кого литература сделала счастливым: он всегда увлеченно писал, всегда с удовольствием читал других». Может быть именно эта сосредоточенная погруженность в книги, архивы, рукописи позволила ему в самые жестокие годы «оградить свое сердце от зла» и остаться верным друзьям и себе самому. И потому в собственных его сочинениях, в которых добро всегда — четко и ясно — отделено от зла, мы обнаруживаем «мир несколько книжный, но чистый и благородный» (Е.Л.Шварц).

Размышляя о своих удачах и промахах, Вениамин Александрович писал: «Мое единственное утешение, что у меня все-таки оказался свой путь…» О том же говорил Павел Антокольский: «Каждый художник тем и силен, что не похож на других. У Каверина есть гордость «лица необщим выражением».

Он не прекращал писать до последних дней, даже когда уже не было полной уверенности в том, что все замыслы удастся осуществить. Одной из последних работ Каверина стала книга о его лучшем друге Ю.Тынянове «Новое зрение», написанная в соавторстве с критиком и литературоведом Вл.Новиковым.

В год смерти писателя вышли две его теперь уже самые последние книги — «Счастье таланта» и «Эпилог».

Источник: http://bibliogid.ru

Похожие записи:

Нет меток для данной записи.

Комментарии закрыты

top