search
top

Миклухо-Маклай Николай Николаевич

«ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ» И ЕГО ЗЕМНЫЕ ЖЕНЩИНЫ

Николай Николаевич Миклухо-Маклай. Прославленный русский путешественник, ученый, гуманист. Об этом человеке написано немало биографических книг. Большая часть их принадлежит к разделу детской литературы. Оно и понятно: жизнь знаменитого русского путешественника полна приключений и экзотики. Ну а как с «биографиями для взрослых»? Их совсем мало, и, к тому же, они явно скупы на факты личной жизни путешественника. Может быть поэтому все, что мы знаем о нем, мы знаем из детских книг. А это, согласитесь, слишком мало.

Впрочем, за границей о нем знают еще меньше. Одна из редких книг о нем вышла не так давно в Австралии. В ней утверждается, что Миклухо-Маклай представлялся ученым-путешественником только для прикрытия, на самом же деле он был… хорошо законспирированным шпионом, агентом царского правительства.

Кем же был на самом деле Миклухо-Маклай? Что это был за человек? И о чем умолчали его «детские» и «взрослые» биографы?

Николай Николаевич с детства показал себя странным мальчонкой. Маленького роста, щупленький и бледненький, он был невероятно подвижен и энергичен. При всей своей непоседливости, был молчалив, упрям, дерзок и удивительно смел. Кажется, он совсем не боялся боли: однажды, поспорив с приятелями по гимназии, проколол ладонь большой швейной иглой — и даже не ойкнул. В кругу одноклассников, более рослых и сильных, его никто не смел обидеть: несмотря на тщедушный вид, дрался Николенька, как сумасшедший, не щадя ни себя, ни противника. Мальчишеское уважение он снискал еще и полным отсутствием брезгливости. Переехала конка бездомную собаку — он тут как тут: уже ковыряется палкой в собачьих потрохах, пытаясь определить, где там сердце, где печенка, где желудок… Запросто может взять в рот лягушку или большую волосатую гусеницу. Его гимназический ранец — настоящий морг для дохлых крыс и ворон.

Лишь две проблемы с ним у родителей: мальчик почти ничего не ест и часто болеет. За столом только и смотри, чтобы не подсунул свою тарелку кому-нибудь из братьев. Те все слопают, что ни дай, а этому — так попробуй угоди! И то не хочу, и это не хочу, и вообще, макнул пару раз ложку в тарелку — и все: «Я уже покушал!» И доктору его показывали — прописал какую-то горькую микстуру — а все одно плохо ест, совсем вон уже одна кожа да кости!

Николай Николаевич всю жизнь будет мало есть и много болеть. И столь же стойко переносить боль — почти всегда на ногах, работая. Сколько раз самые опытные и лучшие врачи, обследовав его, находили, что ситуация безнадежна. Сколь часто слышал он рекомендацию «приводить дела в порядок» и «писать завещание». Но всякий раз он каким-то непостижимым образом побеждал болезни, вставал на ноги и вновь принимался за работу. «У меня очень эластичная натура…», — объяснял он удивленным врачам свое выздоровление. За всю жизнь этот человек написал около пятидесяти завещаний.

После его смерти, — прожил Миклухо-Маклай всего сорок два года, — анатомы, вскрывавшие труп усопшего, будут крайне озадачены. Они не обнаружат ни одного здорового органа! А мозг усопшего вообще приведет их в замешательство. Ибо это будет не мозг, а какое-то жуткое черное месиво — одна сплошная опухоль…

Какая же сила поднимала с больничной койки этого странного, страдающего одновременно несколькими десятками недугов человека? Можно сказать, что сила эта — невероятная воля и целеустремленность. «Кто хорошо знает, что он должен делать, тот приручит судьбу». Это старинное индийское изречение служило Миклухо-Маклаю жизненным девизом.

Когда нет друзей, лучшие товарищи — книги. Оно и к лучшему: «чтение — это беседа с мудрецами, а действие — это столкновение с дураками». Чернышевский, Писарев, Шопенгауэр — любимые авторы и, одновременно, учителя. Принципиальные, следует заметить, учителя. Без сантиментов. Вот и студентом Николай Миклухо-Маклай стал таким же бескомпромиссным: своевольным, дерзким, неугодливым… И, как следствие, такая запись в «Деле вольнослушателя физико-математического факультета Николая Миклухи»: «…исключить без права поступления в другие высшие заведения России».

Теперь продолжить образование можно было только за границей. Добыв через знакомого врача фальшивую справку о болезни легких, Маклай сумел получить заграничный паспорт. Дверь в Европу была открыта.

За границей он получит блестящее образование и совершит свое первое путешествие — в Африку. Это будет потом, а пока, в день отъезда, в корзину со своими скромными пожитками он прячет запрещенный роман Чернышевского «Что делать?». В скором времени эта книга заменит ему Библию, а один из героев романа, Рахметов, послужит тем идеалом, на который он станет равняться.

Как и Рахметов, он будет отныне презирать всякую болтовню и прочие человеческие «слабости» — любовь, домашний уют, милые семейные праздники. Смысл его жизни сконцентрируется в одном слове — польза. Все ради пользы отечеству и человечеству, ничего для себя. И даже для родных — ведь это почти одно и то же! Мать и его любимая сестра Ольга, обе больные туберкулезом, жившие совсем небогато, превратят свою жизнь в сплошное собирание денег для его путешествий. В ответ Маклай будет отправлять им посылки… со своим грязным бельем.

Грязное белье — вовсе не злая насмешка и не черная сыновья неблагодарность, а… вынужденная необходимость. Он настолько весь ушел в работу, что постирать белье ему не только некогда, но и негде. А отдать в прачечную — просто не за что! «Презренные гроши», как он любил говорить, нужны были для работы, для покупки приборов, инструментов, препаратов… Однажды в Константинополе русский консул, узнав о прибытии в Турцию Миклухи-Маклая, в то время уже известного всей Европе ученого-путешественника, радушно встретил его и, в порыве восторженного великодушия, воскликнул: «Требуйте все, что душе вашей угодно!». Маклай на секунду задумался. «Я хотел бы сдать в стирку грязное белье… за ваш счет, — застенчиво ответил он. — Я так издержался…». Русский консул открыл от удивления рот…

Можно без преувеличения сказать, что Миклухо-Маклай был одержимым трудоголиком. Работал он не по часам, а до предельной стадии усталости, до полного изнеможения. Выматывался так, что засыпал мгновенно, едва прислонившись головой к подушке.

Однажды он даже ухитрился проспать знаменитое мессинское землетрясение 1869 года, и только наутро узнал, что большинство жителей всю ночь не могло сомкнуть глаз. Позднее он со смехом вспоминал, как однажды вечером, придя в поселок к папуасам, он, невероятно уставший, лег посреди деревни и тотчас же уснул. Проснулся он от странного ощущения — сильно саднила «неблагородная» часть спины. Открыв глаза, он обнаружил, что кто-то сильно исколол его ягодицы. Позже выяснилось следующее.

Когда он уснул, перепуганные папуасы, подойдя к нему поближе, стали кричать и улюлюкать, желая напугать непрошенного гостя. Но гость никак не реагировал на шум и угрозы. Поскольку убить спящего «луноликого» человека — кто знает, может, он злой колдун? — папуасы не решались, то, после короткого совещания, они принялись тыкать копьями в его ягодицы — самое, по их мнению, безопасное для жизни место. И снова странный гость не выказал никакой реакции. Стали тыкать сильнее — опять никакой реакции. Может, он умер? И лишь когда какой-то смельчак попытался проверить это, просунув копье меж зубов спящему, Маклай, вдруг громко, сквозь полудрему, что-то пробормотал на непонятном, «колдунском» языке. Папуасы, решив было, что это страшное проклятие, побросали копья и убежали в лес. И уже не беспокоили его до утра, пока он не проснулся.

Вот так просто лечь и уснуть посреди разгневанных дикарей-людоедов сможет, наверное, не каждый. Для этого, кроме усталости, требуется еще и большое мужество. А Миклухо-Маклай, как мы уже знаем, был человеком редкого мужества и необыкновенной смелости. Вот уж действительно, «великие герои всегда невысоки», как замечает польская пословица.

Однажды в Германии он обедал в небольшом ресторанчике со своим товарищем по учебе князем Александром Мещерским. Рядом с их столиком расположилась большая группа немецких студентов. Местная компания была в хорошем подпитии, оттуда то и дело с разной степенью возбуждения доносилось: «Германия!.. Ах, Германия!.. Да, Германия!..» Вдруг из нее отделился какой-то огромный студент и, подойдя к Маклаю, с вызовом заявил: «У вас, господа, кажется, есть свое мнение? Так мне, во всяком случае, послышалось. Может, вы осмелитесь высказать его вслух и тогда мы с вами… м-м… поспорим?» Все взоры пьяной толпы устремились на двух русских. «Если не возражаете, — спокойно ответил Маклай, — сперва я выскажу свое мнение вам лично. Подойдите ближе. Еще ближе». Пьяный верзила пригнулся совсем низко к маленькому русскому. Потом распрямился с достоинством. «Вы удовлетворены моим разъяснением?» — спросил русский студент. «Д-да… вполне!» — сказал верзила и вернулся к своей компании.

«Что же вы ему нашептали?» — с любопытством спросил слегка побледневший Мещерский. — «Я сказал: «Князь Мещерский будет моим секундантом. Я попадаю в туза с десяти шагов. Стреляться будем только с десяти… Но может, вы все же предпочитаете вернуться за стол живым?» Как видите, он предпочел вернуться за стол живым».

Во время путешествия по аравийскому полуострову, он примкнул к толпе паломников, отправлявшихся к святым местам на одном из пароходов. Чтобы не вызывать подозрений, Маклай обрил голову, надел мусульманский тюрбан и переоделся в арабский халат. Он и не подозревал, что, взойдя на этот пароход, он окажется в окружении самых ярых религиозных фанатиков — членов «священного братства кадиров». Когда он это понял, было уже поздно. К тому же, на пароходе не оказалось ни одного европейца — так что помощи ждать было неоткуда. Один из паломников, седобородый кадир в белом одеянии и с огромным тюрбаном на голове, несколько раз обойдя вокруг странного паломника, вдруг закричал:

— Среди нас неверный! Надо выбросить его за борт! За борт!

Кадиры загалдели, повскакивали со своих мест и окружили Маклая. Молодой кадир подступил к нему вплотную и, изловчившись, схватил за шею. К счастью, самообладание не оставило русского путешественника. Он мягко, но решительно отвел руку кадира, развязал мешок и вынул микроскоп. Кадиры отпрянули: вид незнакомого предмета испугал их не на шутку. Маклай не стал терять времени: размахивая микроскопом, он загнал седобородого смутьяна в трюм и захлопнул люк. А затем, обернувшись к разъяренной толпе, он выкрикнул на арабском: «Я — доктор!» Эта фраза спасла ему жизнь: доктора у мусульман пользуются особым уважением.

И только очутившись на берегу, он объяснил незадачливым членам «священного братства» назначение микроскопа. Кадиры хохотали, ухватившись за животы. Улыбался в усы и седобородый кадир…

«Кто ничем не рискует, ничего не добьется», — говорил Миклухо-Маклай. Однажды кто-то из папуасов спросил его, смертен ли он? Маклай вручил ему копье и предложил это проверить. Безумец? Великий психолог? Наверное, и то, и другое. Когда копье уже было занесено для броска, другие папуасы встали вкруг Маклая кольцом: нельзя убивать Бога! А если даже и не Бога, то — настоящего друга.

Одной смелости явно мало для того, чтобы завоевать уважение папуасов. Требовалось проявить и мудрость, и справедливость, и, если понадобится, силу. Справиться с этой задачей оказалось довольно не трудно. Достаточно было подстрелить из ружья птицу, или поджечь чашу с водой, незаметно подлив в нее спирта. Куда сложнее — завоевать доверие и любовь туземцев. «Раньше, — отмечал Маклай в дневнике, — они говорили только «тамо рус», человек из России, и «каарам тамо» — человек с луны. Теперь чаще всего они говорят обо мне «тамо билен» — хороший человек. Может, «тамо билен» важнее, чем «карам тамо»… Во всяком случае, быть «тамо билен» труднее, чем «каарам тамо» или «тамо рус»…»

Он, действительно, совершил чудо: в то время как другие европейцы, высаживаясь на берега Новой Гвинеи, добивались лишь одного уровня общения: «мы вам — зеркальце и виски, вы нам — золото и рабов», Маклай изучил жизнь папуасов изнутри, став для них настоящим другом и защитником. Он лечил их, давал нужные советы, обучал полезным навыкам, разрешал споры и останавливал войны. Он привез с собой и посеял в землю Новой Гвинеи семена полезных растений — тыквы, арбуза, бобов, кукурузы. Около его хижины прижились плодовые деревья. Многие папуасы сами приходили на его огород за семенами. За это и за многое другое Маклая любили. Его приглашали в качестве почетного гостя на крестины, свадьбы, похороны и другие важные события. В его честь устраивали праздники и именовали новорожденных.

Все это далось не даром. Поздно ночью при свете мерцающей лампы он записывает в дневник: «Становлюсь немного папуасом; сегодня утром, например, почувствовал голод во время прогулки и, увидев большого краба, поймал его и съел сырого… Утром я зоолог-естествоиспытатель, затем, если люди больны, повар, врач, аптекарь, маляр и даже прачка… Одним словом, на все руки… Вообще при моей теперешней жизни, то есть когда приходиться быть часто и дровосеком, и поваром, и плотником, а иногда и прачкою и матросом, а не только барином, занимающимся естественными науками, — рукам моим приходится очень плохо. Не только кожа на них огрубела, но даже сами руки увеличились, особенно правая… Руки мои и прежде не отличались особенною нежностью, но теперь они положительно покрыты мозолями и ожогами…»

«Счастье, — писал Лев Толстой, — это удовольствие без раскаяния». Возможно, это тяжелое, наполненное опасностями, трудами и болезнями время, было одним из самых счастливых в жизни русского путешественника. Он достиг того, к чему стремился. Он творил добро, и это добро приносило пользу всем — и людям, которые его окружали, и науке, которой он служил.

Когда за ним пришел корабль, и нужно было уезжать, проводить Маклая вышли все папуасы. От его хижины до самого берега они бежали за ним следом и кричали:

— Останься с нами, Маклай! Мы будем делать все, что ты нам прикажешь, только не уезжай! Не покидай нас, брат! Останься с нами!

Суровое сердце Маклая не выдержало, и он расплакался. Впервые расплакался — на глазах у всех! Но сейчас он уже не беспокоился о том, что эти люди могут подумать о нем. О «человеке с Луны», который плачет, как простой смертный… Пожимая руки своим друзьям, он говорил им:

— Я вернусь! Баллал Маклай худи! Слово Маклая одно!

Покидая остров, Маклай предупредил папуасов:

— После меня могут придти плохие белые люди — они обманывают, крадут людей и даже убивают. Слушайте меня и делайте, как я скажу… Если корабль покажется в море… отошлите женщин и детей в горы. Спрячьте оружие. Выходите на берег без оружия. Потому что у них есть огонь, который убивает, и ваши копья не помогут…

— А если приплывает тамо билен, друг Маклая? — спросил один из папуасов.

— Тогда этот человек скажет два слова: «Абадам Маклай» — «Брат Маклая». Это будут наши с вами тайные слова…

Год спустя немецкий натуралист, доктор Отто Финш, собираясь посетить Новую Гвинею, встретился в Сиднее с русским путешественником. Николай Николаевич, не зная о секретной миссии своего германского коллеги, сам дал ему парольные слова. Папуасы, естественно, сердечно встретили посланника своего белого покровителя. А тот поспешил снять российский флаг у хижины Маклая и водрузил на побережье флаг своего государства. А затем объявил об аннексии этой территории Германией.

Негодованию Миклухо-Маклая не было предела. Он шлет телеграмму германскому канцлеру Бисмарку: «Туземцы берега Маклая отвергают германскую аннексию. Маклай». Еще одна телеграмма отправляется доктору Финшу: «Доктор Финш, Вы — негодяй!» В тот же день Маклай пишет письмо Александру III: «Прошу о даровании туземцам берега Маклая российского покровительства, признав его независимым… во имя человеколюбия и справедливости, чтобы воспротивиться распространению на островах Тихого океана людокрадства, рабства и самой бессовестной эксплуатации туземцев…». Никакой обратной реакции от названных адресатов не последовало.

Маклай не успокаивался: он стал посылать во все научные журналы и общества Европы и Америки статьи и письма, разоблачавшие хищническую политику колонизаторов. Он даже планировал поехать в Берлин, — уж не пригласить ли на дуэль «херра» Финша? — однако события развивались слишком стремительно. Не прошло и месяца, как над другой частью территории Новой Гвинеи провозгласила свой протекторат Британия. Мечты о папуасской независимости окончательно рухнули.

Единственная удача: после его выступлений в мировой печати, многочисленных писем и обращений к влиятельным государственным и общественным деятелям различных стран, Франция и Нидерланды официально запретили работорговлю в своих колониях.

Бросив научные занятия и семью, Маклай поспешил в Россию. Разрушив все преграды, он пробился к Александру III, отдыхавшему в Ливадии, и изложил царю свой план основания русской колонии на берегу Маклая или же на одном из островов Тихого океана. «Ты дипломат, Миклуха, — сказал царь, выслушав ученого. — Но меня на мякине не проведешь… Ссориться с Бисмарком из-за каких-то там папуанцев я не собираюсь».

Тогда Маклай решился на последнее средство. Разместил в нескольких газетах такое объявление: «Известный путешественник собирает всех желающих поселиться на Берегу Маклая и на островах Тихого океана…»

Уж не коммуну ли он задумал организовать на Новой Гвинее? Так и есть. «Члены коммуны, — писал он в сопровождавшей объявление статье, — станут сообща обрабатывать землю. Продукты будут распределяться по труду. Каждая семья построит отдельный дом. Селиться можно лишь на землях, не занятых туземцами. Деньги отменяются… Колония будет составлять общину с выборными органами управления: старейшиной, советом и общим собранием поселенцев. Ежегодно вся чистая прибыль от обработки земли будет делиться между всеми участниками предприятия и соразмерно их положению и труду…». Он подготовил подробный план устройства «рационального общества», где не будет угнетения человека человеком, где все трудятся и получают по труду.

Представьте, эта фантастическая мечта русского путешественника вполне могла реализоваться!

Источник: http://akazak.ru

Похожие записи:

Комментарии закрыты

top