Великие исторические личности » россия

СЕРГЕЙ БОНДАРЧУК

admin — Tue, 21 Jul 2009 16:24:48 +0000

Сергей Федорович Бондарчук родился в сентябре 1920 г. в селе Белозерка Херсонской губернии. Вскоре после его рождения семья переехала в Таганрог, где отец Бондарчука работал на кожевенном заводе. (Позже он активно участвовал в коллективизации, был председателем колхоза.)

В 1937 г., по окончании школы, семнадцатилетний Бондарчук поступил в студию Ростовского театра, но закончить ее не успел – началась война. Только в 1946 г., после демобилизации из армии, он продолжил учебу в Москве на третьем курсе актерского факультета ВГИКа. Первой его работой в кино стала небольшая роль коммуниста Валько, сыгранная в знаменитом фильме Сергея Герасимова «Молодая гвардия» (1948).
Творческая судьба Бондарчука внешне складывалась на редкость удачно.
Едва закончив институт, он получил приглашение от режиссера Игоря Савченко на главную роль в его фильме «Тарас Шевченко» (1951). Фильм принес Бондарчуку громкую известность, звание заслуженного артиста РСФСР и Государственную премию. Тогда же он сыграл Сергея Тутаринова в фильме Райзмана «Кавалер Золотой Звезды» (1952). Фильм этот сейчас благополучно забыт, но сразу после своего появления имел шумный успех и был отмечен высокими наградами (в том числе Сталинской премией). После его выхода на экран Бондарчук получил звание народного артиста СССР (он был самым молодым среди всех народных артистов). Затем были роль беглого дворового мужика Тихона Прокофьева в фильме Ромма «Адмирал Ушаков» (1953) и еще несколько менее заметных. Большого удовлетворения от этих работ Бондарчук не ощущал. Время, когда появились первые фильмы с его участием, было специфическое – в советском кинематографе господствовали тогда жесткие идеологические установки, по-настоящему глубоких живых ролей было мало, актеры воплощали не индивидуализированные образы, а некие отвлеченные идеальные схемы. Такого одаренного, глубоко драматического актера, каким был Бондарчук, это не могло устроить, тем более что после «Кавалера» за ним закрепилось амплуа положительного, идеального советского героя. Пишут, что в середине 50-х гг. он часто жаловаться друзьям на свою актерскую судьбу, на то, что нет достойных сценариев и понимающих режиссеров.
Находкой для Бондарчука стала роль Дымова в фильме Самсонова «Попрыгунья» (1955), сыгранная им с великолепным мастерством и глубоким проникновением в душу чеховского персонажа. Его Дымов был прост и обыкновенен и в то же время велик и недосягаем. После этого фильма для всех открылись новые грани актерского таланта Бондарчука. Последовали предложения знакомых и незнакомых режиссеров. В 1956 г. Бондарчук принял приглашение Юткевича сняться в главной роли в его «Отелло». Этот фильм стал своего рода откровением, поскольку еще никто до Юткевича так по-земному и реалистично не воплощал в кинематографе великое творение Шекспира.
«Отелло» демонстрировался во многих странах и принес Бондарчуку всемирное признание. О нем заговорили как о «величайшем трагике» и «совершенно выдающемся актере». Чарли Чаплин, увидев его в роли венецианского мавра, предрек Бондарчуку великое будущее.
Но случилось во многом неожиданное – в зените своей актерской славы Бондарчук решил стать режиссером. «Некоторые восприняли мое желание, – вспоминал он, – как посягательство на самые основы профессии. Правда, мне никто не говорил: «Не пущать». Но и благословения я не получал…»
Однако уже первая самостоятельная работа на новом поприще – фильм «Судьба человека» (1959), в котором Бондарчук сыграл также главную роль Андрея Соколова, – выдвинула его в число выдающихся советских режиссеров. Не только в Советском Союзе, но и за рубежом этот фильм имел грандиозный зрительский успех и удостоился высоких премий на Международных кинофестивалях. То ли в шутку, то ли всерьез друзья говорили Бондарчуку, что ему здорово не повезло – он сразу взял слишком высокую планку и теперь будет не в состоянии удержаться на вершине своей славы. Сам Бондарчук об этом думал мало. У него было много творческих замыслов. После «Судьбы человека» он решил снимать «Степь» по повести Чехова Но обстоятельства сложились иначе. В 1961 г. Бондарчуку предложили поставить «Войну и мир».
Восемь лет жизни отдал он этому грандиозному замыслу. Начал с чтения Толстого. Потом, еще не имея сценария, стал проводить предварительные репетиции. Постепенно отбирались сцены, приглашались актеры, которые читали тексты Толстого и разыгрывали отдельные эпизоды. Многие из этих эпизодов не вошли потом в фильм. Бондарчук находился в состоянии трудного творческого поиска. Множество людей прошли в эти годы перед его глазами. Он думал, анализировал, делал пробы, расставался с актерами и приглашал новых. Одновременно в содружестве с драматургом Василием Соловьевым шло создание сценария. Он был готов в 1962 г. Затем начались многолетние съемки. В своей киноверсии Бондарчук постарался сохранить дух, мысль и все основные эпизоды книги Толстого. Конечно, многим ему пришлось пожертвовать, чтобы вместить всю эпопею в четыре серии, но сделано это было с большой осторожностью. Работа начиналась тяжело. Не выдержав властного характера Бондарчука, от него ушли второй режиссер, многие актеры и операторы. Дирекция «Мосфильма» оказалась совершенно не готовой к грандиозным масштабным съемкам, задуманным Бондарчуком. Понадобились поистине титанические усилия, чтобы, несмотря на козни недоброжелателей, на обиды, на обычную российскую неорганизованность, на множество чисто технических проблем, запустить маховик киносъемки.
Много было проблем с поиском актеров на главные роли. Юную Людмилу Савельеву на роль Наташи Ростовой Бондарчук нашел почти случайно после множества неудачных кинопроб с другими актрисами. Далеко не сразу утвердили на роль князя Андрея Болконского Вячеслава Тихонова. Очень долго Бондарчук искал актера на роль Пьера Безухова и в конце концов должен был сыграть ее сам. Но титанические усилия режиссера и объединившегося вокруг него коллектива единомышленников оправдали себя. Фильм вышел на экраны в 1966-1967 гг. и сразу стал мировой сенсацией. И советских, и зарубежных зрителей он поражал невиданным прежде объемом, масштабностью и количеством действующих лиц. Мастерская актерская и операторская работа, глубина замысла, философичность сочетались в «Войне и мире» с тщательностью отделки каждого эпизода. Сцены Бородинского сражения, в съемках которых приняли участие 15 тысяч статистов, захватывали воображение подлинностью происходящего и грандиозными пиротехническими эффектами – смерчами огня и дыма. Воссоздав на экране Бородинскую битву, Бондарчук сразу обрел славу «непревзойденного баталиста». Среди многих наград, полученных им за «Войну и мир», был «Оскар» – высший приз Американской академии киноискусства за 1968 г.
Словно продолжая «Войну и мир», Бондарчук в 1969 г. принял предложение итальянской киностудии «Дино Де Лаурентис чинематографика» поставить фильм «Ватерлоо». Замысел также отличался грандиозностью, в съемках принимали участие известные актеры из США, Канады, СССР, Италии, Югославии. Американский актер Род Стайгер великолепно сыграл Наполеона.
Как и в предыдущем фильме, значительное место в «Ватерлоо» заняли мастерски воссозданные батальные сцены, в которых война представлялась в своем самом неприглядном виде – как кровавая и бессмысленная бойня.
Закончив две эти масштабные картины, Бондарчук хотел было приступить к съемкам «Степи», но неожиданно получил заказ от Министерства обороны снять фильм к 30-летию Победы. Ему предложили и сценарий – «Битву за Кавказ», но, просмотрев его, Бондарчук от «Кавказа» отказался. Для «юбилейной» ленты он выбрал незаконченный роман Шолохова «Они сражались за Родину». Снималась картина в местах, где тридцать с лишним лет назад происходили описанные в романе события – в выжженной солнцем степи среди балок и буераков под хутором Мелоголовский. Фильм получился очень сильным. Этому способствовал и прекрасный подбор актеров: Тихонов, Шукшин, Лапиков, Бурков, Никулин (сам Бондарчук снялся в роли Звягинцева), и великолепно сделанные картины боя, и, как всегда у Бондарчука, тщательно продуманные до мельчайших деталей бытовые сцены. Хотя заказчик – Министерство обороны – остался не совсем доволен картиной (ведь собирались показать Победу, а вместо этого – отступление), успех «Они сражались за Родину» получился поистине всенародным. Фильм никого не оставлял равнодушным, и Бондарчук получил множество благодарных писем от самых разных людей (ветеранов, школьников, студентов, домохозяек).
Сняв один за другим четыре военных фильма, Бондарчук обратился к совершенно иной по духу и звучанию картине. Он начал снимать «Степь», над которой думал уже пятнадцать лет. Многих удивлял стойкий интерес Бондарчука именно к этой, сложной и далеко не кинематографичной повести Чехова. Но Бондарчук упорно отстаивал свою идею. Ему в конце концов уступили, и в 1978 г. фильм вышел на экраны. Он не имел того массового зрительского успеха, какой выпал на долю первых фильмов режиссера, но зато заслужил самую высокую оценку всех поклонников Чехова. Режиссер Юткевич говорил в одном из выступлений: «Произошло нечто чудесное. Все, что мы увидели на экране, удивительно чеховское, удивительно точное и в то же время совершенно не иллюстративное следование Чехову строка за строкой. Это пример того, что, оказывается, когда сегодняшний кинематограф берется за такого рода сложные вещи и когда художника это волнует чрезвычайно глубоко, можно сделать на экране произведение совершенно равноценное литературному произведению. Это редкий случай…»
После задушевной и глубоко лирической «Степи» Бондарчук вновь взялся за большое, крупномасштабное полотно: он решил экранизировать две книги репортажей американского писателя Джона Рида «Восставшая Мексика» и «10 дней, которые потрясли мир», посвященные двум революциям начала XX века – мексиканской и российской. Таким образом появился политический фильм-дилогия «Красные колокола» о роли масс в историческом процессе. Народ стал главным героем этой картины: перед зрителем, который смотрит на события глазами Джона Рида, проходят множество человеческих типов и жанровых зарисовок, не связанных между собой какимто внешним сюжетом. Это не художественный фильм в обычном понимании этого слова, это – панорама революции. Как и прежде, Бондарчук тщательно прорабатывал и воссоздавал все детали. Мексиканцев, которые проявили огромный интерес к работе всемирно известного режиссера, он поражал своим глубоким знанием их страны. Газеты писали о мастерском воспроизведении быта и духа эпохи; все – пушки, ружья, костюмы, лошади, дома, даже курицы и свиньи – до мельчайших подробностей соответствовало изображаемым событиям..
Та же точность – в изображении Октябрьской революции. Вопреки уже сложившимся в кино штампам Бондарчук воспроизвел события в полном соответствии с историческими документами. Он говорил позже: «У меня в картине все рассчитано по часам, по минутам. Это адова была работа. По этой картине можно историю нашей революции в школах изучать. В ней все соответствует действительности. И снимали мы в тех же помещениях, где происходили исторические события». На упреки в том, что он не «открыл» в своем показе революции ничего нового, Бондарчук отвечал: «Конечно же, фильмы прошлых лет внесли свой важный вклад в развитие темы. И все же во многих из них слишком большое место уделяется фабульно обостренным приемам…
В них есть все – и драматургия, и характеры, – но мало о главном для меня герое: о народных массах…»
«Красные колокола» стал одним из последних монументальных советских фильмов об Октябрьской революции. Официальное руководство оценило его высоко – в 1984 г. фильм был удостоен Государственной премии. Но рядового советского зрителя он оставил равнодушным. Как это теперь очевидно, в начале 80-х большинство нравственно уже удалилось от революционной эпохи. Фильм Бондарчука не будил у него никаких чувств. Не интересным показался и сам подход к теме: отстраненный, документальный, словно данный посторонним человеком. Режиссер глубоко переживал эту неудачу. В одном из разговоров он сказал: «Народ не пошел на картину не потому, что Бондарчук не справился с темой. Есть более важные обстоятельства, о которых мы все должны думать, начиная с членов Политбюро и кончая самым последним зрителем. Почему так произошло, что эта важнейшая страница нашей истории так отвратила от себя людей! Разве это не трагедия?» И словно предчувствуя грядущие события, Бондарчук взялся за создание своего последнего фильма – экранизацию трагедии Пушкина «Борис Годунов», повествующую о русской смуте начала XVII века. Сам он сыграл царя Бориса.
Картина создавалась тяжело. Почти никто из тех, с кем Бондарчук начинал съемку фильма, не остался в группе до конца – не многие смогли выдержать его тяжелый характер. Режиссер все время находился в мучительном поиске. Не просто экранизировать прозаическое произведение, но трижды сложнее – написанное стихами. К тому же драма Пушкина очень трудна в сценическом отношении (за сто лет не удалась ни одна ее театральная постановка). До конца справиться со всеми сложностями Бондарчуку не удалось.
Хотя картина получилась драматичная и масштабная, сенсацией она не стала, и многие критики весьма строго высказывались о ее недостатках (растянутости, излишней помпезности, тяжеловесности некоторых сцен и театральности), Фильм вышел на экраны в апреле 1985 г., накануне Перестройки. Через несколько лет начались экономические и политические преобразования. Страна стала медленно и неуклонно меняться. Как всегда бывает в такие эпохи, происходила переоценка ценностей и ниспровержение старых кумиров. Бондарчук оказался одним из них. У него было много врагов, которые прежде не решались бросить в него камень. В середине 80-х это стало возможно. Появились жесткие, нелицеприятные выступления, а в 1986 г. V съезд кинематографистов исключил Бондарчука из своих членов.
Несмотря на неблагоприятные обстоятельства Бондарчук не терял надежды снять еще один большой фильм – экранизировать для телевидения роман Шолохова «Тихий Дон». Переговоры об этом с дирекцией «Мосфильма» начались сразу после окончания «Бориса Годунова». Сначала речь шла о 20-ти сериях, потом о 13-ти. Дело тянулось три года, постоянно возникали новые осложнения, и в 1988 г. в выделении необходимой для съемок суммы было отказано. Режиссер стал искать деньги за границей. В 1990 г. итальянский продюсер Энцо Рисполи согласился финансировать постановку «Тихого Дона» в 10 сериях. Это была последняя надежда осуществить давнишнюю мечту, и Бондарчук подписал с Рисполи контракт, хотя условия его были довольно жесткими – режиссер заранее отказывался от всяких прав на картину. В 1993 г., всего за 11 месяцев, он отснял все десять серий и смонтировал фильм.
Картину оставалось только озвучить и перезаписать, но тут у продюсера возникли финансовые трудности, и дело встало. До проката своего фильма Бондарчук не дожил. Он умер в октябре 1994 г. Похоронили его тихо, без всяких официальных почестей.

Сто великих россиян

МИХАИЛ ВРУБЕЛЬ

admin — Sun, 28 Dec 2008 17:43:13 +0000

Михаил Врубель родился в марте 1856 г. в Омске в семье военного юриста. По воспоминаниям друзей, в детстве он был очень привлекателен для сверстников своей красотой, веселостью, изобретательностью, способностью объединять всех в играх, в нем не было мальчишеской напускной грубоватости, а «много мягкости и нежности, чтото женственное». Увлечение рисованием началось у Врубеля с пяти-шести лет. «Он зарисовывал с большой живостью сцены из семейного быта», – вспоминала его сестра.
В гимназии он индивидуально занимался с учителем рисования и посещал рисовальную школу Общества изящных искусств
Окончив одесскую гимназию, Врубель по настоянию отца поступил на юридический факультет Петербургского университета Все годы его учебы он жестоко нуждался в деньгах, потому что отец, обремененный большой семьей, очень мало мог помочь ему. Врубелю приходилось добывать средства уроками и репетиторством. Трижды его исключали из университета за неуплату положенных за обучение денег, но потом восстанавливали вновь. В течение этих пяти лет у него было очень мало времени для занятий живописью Однако по окончании университета, в 1880 г. Врубель, вместо того, чтобы избрать карьеру юриста, пошел учиться в петербургскую Академию художеств. С этих пор он уже никогда не расставал^ с кистью и карандашом, со своей, как он шутливо писал, «супругой-искусством».
Еще учась в Академии, Врубель осознал, что его путь в искусстве будет °собый. Из двух существовавших тогда больших направлений он не принимал «и одного: ему был чужд холодный академический подход к живописи, но он
не разделял также идей и мироощущения передвижников, которые, по его словам, «кормили публику кашей грубого приготовления», стремясь утолить ее голод, но забывая о специальном деле художника. Их обличительский пафос никогда не привлекал Врубеля Он говорил, что реалисты-передвижники подменяли подлинное искусство публицистикой и «крали у публики то специальное наслаждение, которое отличает душевное состояние перед произведением искусства от состояния перед развернутым печатным листком». Сам для себя он так формулировал цель и назначение искусства «Будить от мелочей будничного величавыми образами».
Это неприятие голого реализма было характерно для многих художников конца XIX века. Один из теоретиков нового направления Бенуа писал позже:
«Слабая сторона всего типичного передвижничества, та сторона, которая нас заставляет теперь видеть даже в наиболее прославленных когда-то картинах их направленческую и народническую «позу», заключается не в том, что их творцы чрезмерно увлеклись жизнью, а в том, что они, напротив того, не отражали ее всецело. Огромный недостаток этих художников заключается в том, что они подходили к жизни с заготовленной идейкой и затем все свое изучение жизни подстраивали согласно этой идейке. Когда мы глядим теперь в музеях на те же картины, которые в дни нашего детства заставляли волноваться целые города, то нас, говоря откровенно, непременно охватывает тоска. Все это темное, нудное, низменное, все эти житейские, а не жизненные интересы, мелкие, еле слышные протесты, слабое хихиканье или грубая, но немощная брань – все это с первого взгляда коробит нас и угнетает чуть не до отчаяния»…
Положенного академического курса Врубель не закончил. В 1884 г известный искусствовед профессор Адриан Прахов обратился к наставнику Врубеля Чистякову с просьбой рекомендовать ему достойного сотоварища для реставрационных работ в киевском Кирилловском храме Чистяков предложил Врубеля. Врубель без сожаления оставил столицу и Академию Ему было уже почти тридцать лет, и затянувшаяся пора ученичества начинала его тяготить Он отправился на Украину, уверенный, что в его жизни начался новый важный этап. И действительно, летом 1884 г. во время работы в киевских храмах Врубель испытал подъем жизненных сил. Он быстро нашел необходимые формы и стиль для фресок «в византийском духе», поверил в свои возможности и радужные перспективы, которые сулила ему самостоятельная деятельность, обеспеченная заработком. Объем работ, выполненных им за полтора года, был огромен: кроме новых фресок «Сошествие Святого Духа», «Положение во Гроб» и других изображений, он нарисовал около 150 фигур – в основном натуры, исполненные затем его помощниками, и реставрировал по своим эскизам ряд фигур в Софийском соборе. Прахов был им доволен и давал один за другим выгодные заказы.
В эти годы складывается особый, неповторимый стиль Врубеля В иконах и мозаиках VI-XII веков он нашел ту притягательную выразительность «каменной оцепенелости» фигур, которая оказалась ближе всего его собственному видению образа. В его палитре большое место заняли цвета, созданные не столько природой, сколько мастерством и искусством человека: узоры старинных тканей, ковров, драгоценностей, обработанных камней и стекол, художественной утвари и других красивых вещей. Там же, в средневековых фресках, он открыл мир суровых и вдохновенных ликов, полных напряженной и загадочной жизни, увидел ту таинственную и величавую жизнь духа, выражения которой он искал в своей живописи последующих лет. Особый прием изображения глаз – огромных, выпуклых, взор которых напряжен до предела, трагически скорбен и печален, стал с тех пор одной из характернейших особенностей Врубеля, а его сквозной темой, проходящей через все творчество, стала тема мировой скорби. Он выразил ее так сильно и прекрасно, как никто. Личные неудачи и материальные лишения еще усилили это настроение.
Конец складывающемуся благополучию Врубеля положила страстная романтическая любовь его к Эмилии Львовне, жене Прахова. Эта любовь, можно сказать, пошатнула почву под его ногами. Отношения с наставником стали напряженными, и в конце концов Врубель должен был оставить реставрацию.
Он уехал из Киева и поселился в Одессе. Именно здесь в 1885 г. на его холстах впервые появился образ Демона – самая главная и самая пронзительная тема его творчества, его idea fix, которая после этого уже никогда его не покидала.
Образ Демона мучительно долго не давался художнику. Прошло несколько лет, прежде чем ему удалось создать в какой-то мере завершенное произведение. В октябре 1885 г. в Одессу приезжал друг Врубеля по Академии Валентин Серов. Он видел начало работы над «Демоном». По его словам, для фона картины Врубель использовал фотографию, которая в опрокинутом виде представляла удивительно сложный узор, похожий на погасший факел или пейзаж на Луне. В то время Врубель предполагал сделать «Демона» первой частью огромной тетралогии, в которую он собирался включить картины «Демон», «Тамара», «Смерть Тамары» и «Христос у гроба Тамары». Таким образом, творческая мысль Врубеля непосредственно отталкивалась от поэмы Лермонтова, но не замыкалась в ней. Демон был для него не литературным героем, а чемто неизмеримо бульшим и заключал в себе великую тайну бытия.
Однако тогда эта тема не получила развития. К тому же обстоятельства мало способствовали творческим исканиям. Устроить свою жизнь в Одессе Врубелю не удалось. Денег катастрофически не хватало, и через год он вернулся в Киев в еще более бедственном положении, чем до отъезда. Отец, навестивший сына в начале октября 1886 г., был потрясен его бедностью.
«Вообрази, – писал он в одном из писем, – ни одного стола, ни одного стула. Вся меблировка – два простых табурета и кровать. Ни теплого одеяла, ни теплого пальто, ни платья, кроме того, которое на нем (засаленный сюртук и вытертые панталоны), я не видел. Может быть, в закладе. В кармане всего 5 копеек, буквально… Больно, горько до слез мне было все это видеть. Ведь столько блестящих надежд! Ведь уже 30 лет. И что же? До сих пор ни имени, ни выдающихся по таланту работ и ничего в кармане Мне кажется, что он впадает в мистицизм, что он чересчур углубляется, задумывается над делом, а поэтому оно идет у него медленно. Картина, с которой он надеется выступить в свет, – «Демон». Он трудится над ней уже год, и что же? На холсте – голова и торс до пояса будущего Демона. Они написаны пока одной серою масляной краской. На первый взгляд Демон этот показался мне злою, чувственною, отталкивающей пожилой женщиной. Миша говорит, что Демон -
это дух, соединяющий в себе мужской и женский облик. Дух не столько злобный, сколько страдающий и скорбный, но при всем этом дух властный, величавый. Положим так, но всего этого в его Демоне еще далеко нет. Тем не менее, Миша предан своему Демону всем своим существом, доволен тем, что он видит на полотне, и верит, что Демон составит ему имя. Дай Бог, но когда?
Если то, что я видел, сделано в течение года, то то, что остается сделать в верхней половине фигуры и во всей нижней с окружающим пространством, должно занять по крайней мере три года. При всем том его Демон едва ли будет симпатичен для публики и даже для академиков».
Причину постоянного безденежья и необеспеченности Врубеля, после того как он вышел из стен Академии, его друзья и родственники видели отчасти в том, что он не хотел и не мог понять вкус заказчиков, отчего оставался непризнанным и неизвестным художником при всем огромном своем таланте, уме и образованности; и главное, от того, что не умел жить, не умел распоряжаться своими средствами, как положено. Так оно и было на самом деле. С покупателями и заказчиками он никогда не торговался и часто отдавал свои произведения за бесценок. Свои работы он считал чем-то неоконченным, промежуточным в своем стремлении к совершенству и поэтому очень мало дорожил ими: раздаривал, оставлял где попало и забывал о них.
Спасаясь от голода, он дает уроки рисования, берется за неинтересные и недостойные его призвания и таланты заказы. Но мотивы его «Тетралогии» проступали во всем, чего касалась его кисть. Так в 1886 г. Врубель пишет с дочери киевского ростовщика «Девочку на фоне персидского ковра» – одну из своих талантливейших работ, в которой впервые нашла свое воплощение его Тамара. Но лика Демона он не мог подглядеть нигде, кроме как в своей душе. Он множество раз принимался за холст, писал и рисовал голову, торс своего героя, очищал написанное и начинал заново, снова бросал сделанное, записывая его другими изображениями. Параллельно в 1887 г. он трудился над эскизами к Владимирскому собору: «Надгробный плач», «Воскресение» и «Вознесение», исполненных высочайшего трагизма. Однако эскизы эти не были приняты комиссией к исполнению, и вместо фресок Врубелю пришлось писать орнаменты.
Впервые Врубель увидел своего Демона только спустя пять лет после начала работы. Это случилось в Москве, где он думал провести всего несколько дней по пути из Казани в Киев. Но вышло так, что он остался в этом городе почти до конца своей жизни. В мае 1890 г. Врубель сообщал в одном из писем:
«Вот уже с месяц я пишу Демона. То есть не то, чтобы монументального Демона, которого я напишу еще со временем, а «демоническое» – полуобнаженная, крылатая, молодая уныло-задумчивая фигура сидит, обняв колена, на фоне заката и смотрит на цветущую поляну, с которой ей протягиваются ветви, гнущиеся под цветами». Это письмо отражало только первоначальный замысел. Друг Врубеля художник Коровин вспоминал, что работая над «Сидящим Демоном», Врубель постоянно менял композицию и детали: «…фантазии его не было конца. Орнаменты особой формы: сегодня крылья кондора, а уже к вечеру стилизованные цветы невиданных форм и цветов».
Образ Демона вышел глубоко романтическим. Этот дух еще полон юности и сердечного жара, в нем нет ни злобы, ни презрения. Это ни тень добра, ни его изнанка (как»в христианской философии) – это само добро, но освободившееся от безгрешности, от святости и потому приблизившееся к человеку.
Со своей «вершины льдистой», где он «один меж небом и землей», Демон видит всю, взятую вместе, скорбь мира. Его лучистые глаза полны слез. Фон, или, вернее, живописно-декоративное пространство, в котором живет Демон, получило воплощение в технике, похожей на мраморную мозаику, особенно в кристаллических неземных цветах за его спиной и в полосках заката, будто выложенных красными, оранжевыми и желтыми камешками мозаики на фоне густых цветовых аккордов лилового неба.
Это полотно стало только началом работы Врубеля над его «Демонианой».
Хотя задуманная тетралогия так и не была написана, Врубель получил в 1890- 1891 гг. возможность принять участие в оформлении юбилейного издания Лермонтова, над которым тогда трудились лучшие русские художники, и создал несколько прекрасных иллюстраций к поэме «Демон» (в том числе «Голова Демона», «Пляска Тамары», «Тамара в гробу» и некоторые другие). После выхода книги измученный до изнеможения своим Демоном Врубель на время освободился от его чар и от его гнета.
В последующие годы положение Врубеля стало медленно поправляться.
После появления его «Сидящего Демона» и некоторых других работ – таких как «Испания» (1894), «Гадалки» (1895), прекрасных декораций к операм Римского-Корсакова, за ним признали оригинальный талант. Он начинает получать заказы, которые позволили ему несколько поправить свой быт и устроить личную жизнь. В 1896 г. в Женеве Врубель обвенчался с Надеждой Забелой – популярной в то время оперной певицей и актрисой. Медовый месяц они провели в Люцерне. Забела была на двенадцать лет моложе Врубеля, она искренне любила мужа и верила в его большой талант. Врубель нашел с ней свое счастье. При всех страданиях, выпавших на его долю, судьба даровала ему любимую жену, верного друга и почти единомышленника в понимании искусства. Средств на жизнь им, впрочем, хватало далеко не всегда – Врубели так и не завели своего дома, постоянно снимали меблированные комнаты или квартиры, в которых устраивались с возможными удобствами на год или два.
В 1898 г. в письмах Врубеля появляются новые упоминания о Демоне.
Начался второй круг мучительных поисков этого образа. В 1899 г. он пишет «Летящего Демона». Этот Демон не имел уже лирических черт и своеобразного обаяния, свойственных Демону 1890 г. Это другой Демон – охваченный тоской и пониманием своего вечного одиночества. Его полет – без цели, без любви. В нем, однако, не было всего того, что хотелось бы выразить Врубелю, поэтому он бросил картину неоконченной.
Между тем в 1899-1900 гг. творческий гений Врубеля достигает расцвета.
С лихорадочной быстротой он пишет свои великие полотна: «Пана», «Сирень», «К ночи» и «Царевну-Лебедь» (томительная, печальная красота, утонченная хрупкость, грация и таинственность этой картины просто поразительны; она недаром считается одним из самых замечательных творений Врубеля).
Одновременно он создает множество акварелей, делает эскизы декораций и театральных костюмов.
Однако осенью 1901 г. Демон оттесняет другие идеи и завладевает всеми помыслами Врубеля. После пятнадцати лет напряженных раздумий он нако
нец понял, как должен писать своего героя: он увидел его поверженным – в какой-то горной пропасти, лежащим в складках роскошного плаща. Этот образ захватил его до полного самозабвения. Работая и переделывая написанное, он не выходил из мастерской целыми днями, ни с кем не общался, сделался вдруг резким и злым. Прежняя его внимательность и нежность к жене, сменились раздражительностью и нетерпением ко всему, что могло отвлечь его от работы. Он долго и трудно искал выражение лица для Демона. Ведь в! нем заключалась главная суть образа. Это лицо должно было быть одновременно жутким и прекрасным, мудрым и наивным, в нем должна была отразиться мука поражения и в то же время неукротимая гордость.
Почти законченное, великолепное, по мнению видевших его, полотно, Врубель вдруг совершенно переделал и не оставлял работы до последнего мгновения. Картина уже висела на выставке, но Врубель продолжал приходить в залы и на глазах публики что-то менял в лице своего Демона. Новый созданный им образ разительно отличался от прежнего. Это был не борец с развитой мускулатурой, а женственно-хрупкое, почти бесплотное и бесполое существо со сказочно-таинственным лицом восточного склада, полудетским или девичьим, с выражением глубоко затаенной обиды и неистребимой гордости духа. Его птичье синеватое тело с заломленными руками, неестественно вытянутое, служило прямой антитезой античному классическому торсу «Сидящего Демона», но все же воплощало в себе какую-то особенную языческую, нехристианскую красоту. Это был как бы ужас красоты или прекрасное зло.
Посылая свое творение на выставку, Врубель заранее предвидел непонимание. И в самом деле, ни одна картина в то время не вызывала таких крайних и противоречивых мнений, как его новый «Демон». И по сей день отношение к этому полотну остается далеко не однозначным. Смог ли Врубель, наконец, выразить то, что хотел, сумел ли он поймать преследовавший его и постоянно ускользавший от него образ – неизвестно. Долгое напряжение, томительное погружение в мир «демонического» не прошли для него бесследно. После окончания картины что-то ломается в его душе. Он меняется буквально на глазах. Куда-то уходят его интеллигентность, дух, интеллект. Он становится нетерпимым и грубым до такой степени, что вскоре Забела начинает всерьез сомневаться в возможности их дальнейшей совместной жизни. «Вообще это что-то неимоверно странное, ужасное, – писала она Римскому-Корсакову, – в нем как будто бы парализована какая-то сторона его душевной жизни.. Ни за один день нельзя ручаться, что он кончится благополучно».
Вскоре после окончания «Демона» Врубель пишет портрет своего маленького горячо любимого сына. Эта вещь – одно из его последних великих творений: в обрамлении резко скрещивающихся качающихся линий и пятен изгибающегося края стенки коляски и поручня, на фоне белоснежной наволочки поднимается детское личико с недетскими прозорливыми глазами под не детски высоким лбом. Этот ребенок, воплотивший в себе что-то изначально человеческое, оказавшееся в опасности перед грозящей тьмой, кажется настоящим олицетворением жертвенности. В его распахнутых глазах – вопрос, тревога, трагическая беззащитность и словно предчувствие своего «крестного пути». Врубель писал эту картину, уже ощущая приближение сумасшествия.
«С весны 1902 г. начинаются последние скорбные годы жизни брата, – писала Анна Врубель, – годы его душевной болезни… за ней наступает быстрое падение зрения, а затем и окончательная потеря его…» С сентября 1902 по февраль 1903 г. Врубель лечится сначала в частной лечебнице, а потом в клинике для душевнобольных. Им одна за другой овладевают мании величия. В начале весны он чувствует облегчение – сумасшествие как будто отступает. Но это было только временное просветление. Судьба нанесла ему еще один страшный удар – в мае 1903 г. в Киеве умер маленький Саввушка.
Потрясенный горем, Врубель сам попросил отправить его в лечебницу, которую покинул ненадолго лишь раз – в августе 1904 г.
На этот раз безумие Врубеля проявлялось в подавленности каким-то тайным страшным грехом, который он должен был искупить. Поэт Валерий Брюсов в своих воспоминаниях о встрече с больным Врубелем писал: «Очень мучила Врубеля мысль о том, что он дурно, грешно прожил свою жизнь, и что в наказание за то против его воли в его картинах оказываются непристойные сцены… Несколько понизив голос, он добавил: «Это он (Дьявол) делает это с моими картинами. Ему дана власть за то, что я, не будучи достоин, писал Богоматерь и Христа. Он все мои картины исказил». Эти загадочные слова лотом по-разному старались истолковать все, кто писал о Врубеле, но их подлинный смысл, возможно, так никогда и не будет нам открыт. Умер Врубель в апреле 1910 г. (За несколько лет до смерти он полностью ослеп.) Жена пережила его на три года и скончалась после внезапного припадка в июле 1913 г., еще сравнительно молодой женщиной.

Сто великих россиян

ИЛЬЯ РЕПИН

admin — Sun, 28 Dec 2008 17:40:35 +0000

Илья Ефимович Репин родился в июле 1844 г. в семье военного поселянина в глухом провинциальном городке Чугуєве, близ Харькова. Позже художник вспоминал о своем нелегком детстве: «У нас было бедно и скучно, и мне часто хотелось есть. Очень вкусен был черный хлеб с крупной солью, но и его давали понемногу». Мать мальчика подрабатывала, расписывая красками пасхальные яйца – «писанки». Илья помогал ей в этом. Работа требовала труда, упорства и таланта. В этом ремесле Репин получил первые уроки живописи. Позже он учился в школе топографов в Чугуєве, а потом поступил в мастерскую иконописца Бунакова. Здесь он приобрел серьезные навыки в обращении с кистью и красками. С пятнадцати лет Репин принимал участие в росписи сельских церквей и славился как очень хороший мастер. Однако он мечтал о большем. Скопив на заказах 100 рублей, молодой иконописец в 1863 г. отправился в Петербург, поступил в подготовительную рисовальную школу при Академии художеств, а в январе 1864 г. уже стал слушателем самой Академии.
Это была уже совсем не та Академия, в которой полвека назад учился Брюллов. В начале 60-х гг. жизнь русская проснулась от долгой нравственной и умственной спячки. Во всех сферах и на всех поприщах искали новых путей. Молодость и игра свежей русской мысли царила везде, весело, бодро шла вперед и ломала без сожаления все, что находила устаревшим и ненужным. Не могла эта могучая волна не захлестнуть и русское искусство и Академию художеств. Хотя Академия всегда стояла особняком, своей русской жизни не ведала и не признавала, а питалась, по словам Репина, только римскими художественными консервами, однако почва в Академии была уже достаточно подготовлена для этой освежающей волны. Прежде она представляла собой замкнутый пансион, куда поступали десятилетние дети ближайших к академии чиновников и где воспитывались по всем правилам псевдоклассического искусства, совершенно оторванного от реальной русской жизни. Теперь же в Академию потянулись со всех концов России юноши разных сословий и возрастов. Им были чужды вечные римские идеалы, они любили родную жизнь и близкие сердцу образы.
В конце концов между ними и Академией не мог не произойти разрыв.
В ноябре 1863 г. тринадцать академистов во главе с Крамским задумали просить у совета Академии разрешения на выполнение конкурсной программы на Большую золотую медаль по собственным сюжетам. Совет счел эту просьбу неслыханной дерзостью и единогласно отказал. Тогда все товарищи Крамского вышли из Академии. Благодаря поддержке, оказанной им Третьяковым, они не только не потерялись, но и смогли утвердить свой взгляд на искусство. Сняв большую квартиру, они образовали свою художественную артель. Работы артельщиков по своей добросовестности и художественности имели большой успех у заказчиков. В это время в Москве по инициативе Мясоедова было образовано Товарищество передвижных и художественных выставок, к которому примкнули многие выдающиеся петербургские художники и члены артели Крамского в первую очередь.
Как вспоминал впоследствии сам Репин, основополагающее влияние на формирование его художественного мировоззрения оказали не профессора Академии, а именно художники-передвижники и их лидер Крамской, с которым Репин близко сошелся вскоре после своего приезда в Петербург. Под влиянием Крамского Репин начал работу над своей первой монументальной картиной «Бурлаки». Сюжет возник во время прогулки под Петербургом летом 1868 г. На Неве в воскресный день внимание Репина остановили две совершенно различные группы: одна из них – пестрый нарядный «цветник» ‘ гулявших барышень и кавалеров, и рядом с ней другая – черные от пота и грязи, оборванные бурлаки, которые тянули баржу. Этот контраст прежде всего поразил художника. Сначала он хотел изобразить на картине оба плана Но постепенно замысел оттачивался, все лишнее исчезло с полотна – остались одни бурлаки и их тяжелый непосильный труд Желая глубже изучить жизнь своих героев, Репин совершил две поездки на Волгу и сделал там множество этюдов. Он наблюдал типы, образ жизни бурлаков, их труд В результате трехлетней упорной работы, после многочисленных переделок и исправлений появилась картина «Бурлаки на Волге» (1873), впервые прославившая имя Репина. Зрелое мастерство художника проявилось здесь уже во всей своей мощи, а реализм его кисти казался современникам просто поразительным четкий и уверенный рисунок, линии согнутых спин, согнутых в коленях ног, вдавленные в песок ступни бурлаков – все это потрясающе передавало надсадное усилие, напряженность и размеренность их движений Впечатление тяжести и жары еще больше усиливал красновато-желтый колорит картины Это полотно стало настоящим событием в художественной жизни России, своего рода манифестом нового поколения художников О нем не переставали писать и говорить даже через много лет после ее появления.
Так начался стремительный расцвет на редкость многогранного репинского таланта. Следующие тридцать лет он работает с поистине титаническим напряжением – одно за другим из-под его кисти выходят десятки первоклассных полотен, каждое из которых вызывает бурные дискуссии. Печатью гения отмечены даже те картины, которые он пишет на заданную тему, как слушатель Академии. Например, в ту пору, когда Репин увлеченно работал над «Бурлаками», подошел срок окончания Академии, и он должен был делать картину на соискание премии – первой золотой медали, что давало ему право на шестилетнюю заграничную поездку на казенный счет Тема была библейская – «Воскрешение дочери Иаира». Все это в ту минуту, когда душу волновали волжские впечатления, казалось Репину настолько скучным и казенным, что он даже всерьез подумывал отказаться от задания и бросить Академию Сюжет долго не давался ему, до тех пор, пока он не вспомнил ощущение, охватившее его после смерти любимой маленькой сестры Усти. Тогда тема вдруг захватила Репина, он горячо взялся за работу и за несколько месяцев создал очень яркое и одухотворенное полотно При том, что в ней соблюдались все классические каноны, которых требовала Академия, в картине было сделано множество поразительных находок, например, свет трехсвечника, который вырывает из сумрака комнаты только главное – лицо мертвой девушки, и скорбная фигура Христа, выразительное лицо старика Иаира (в глазах его и лице целая буря чувств боль, страдание, вопрос и надежда), борьба синеватого сумрака утра, проникающего в окно, с вечерним освещением трехсвечника в изголовье С удивительной силой показана атмосфера трагической тишины, наступившей в ожидании чуда. Эта картина, равно восхищавшая профессоров-академиков и художников-передвижников, была признана лучшей из дипломных живописных работ за все время существования Академии, и Репин был удостоен за нее высшей награды – первой золотой медали.
Вскоре после окончания Академии, в феврале 1872 г. Репин женился на семнадцатилетней Вере Шевцовой. В 1873 г. вместе с женой и недавно родившейся дочерью Верой он отправился за границу – в Париж. В 1876 г. Репины вернулись на родину, около года прожили в Чугуєве, а в 1877 г. переехали в Москву.
Москва поначалу очень нравилась художнику своей патриархальностью и стариной. Многие картины, созданные в этот период, навеяны московской атмосферой. В 1878 г. Репин писал своему другу искусствоведу Стасову: «Я все езжу и хожу пешком по окрестностям Москвы. Какие места на Москве-реке!
Какие древности еще хранятся в монастырях…» После посещения Ново-Девичьего монастыря и знакомства с портретом царевны Софьи, старшей сестры Петра Первого, жившей тут в заключении, после осмотра ее кельи с окнами, затянутыми решетками, где она томилась многие годы, Репин загорелся желанием писать картину на историческую тему: «Царевна Софья в Ново-Девичьем монастыре». Он внимательно прочел исторические исследования об этом бурном времени, провел много времени в Оружейной палате, изучая предметы и обстановку XVII века. После этого началась работа над сюжетом Опальная царевна изображена в критический для нее момент. Уже десять лет она находится в неволе. В 1698 г. стрельцы подняли восстание в пользу бывшей правительницы, которое было подавлено ее братом с чудовищной жестокостью. Петр приказал казнить всех участников мятежа, 195 стрельцов повесить непосредственно у стен монастыря, а троих – прямо под окнами Софьи. В руки их были вложены челобитные с просьбой к царевне взять управление в свои руки. Сестра Петра представлена в ту минуту, когда перед ней открылась страшная истина: ненавистный брат окончательно взял над ней вверх, и нет больше надежды когда-нибудь вернуть власть и свободу Мастер психологического портрета, Репин писал Софью с трех разных женщин: одна позировала, когда он рисовал фигуру, у матери художника Серова он взял нужное ему выражение глаз – этот устремленный прямо перед собой напряженный взгляд, в котором так ярко выражена вся безнадежность положения царевны. Последней натурщицей была домашняя портниха. Ее лицо с красивым разрезом глаз, нахмуренными вразлет бровями, с выражением грубоватой решительности и жестокости увлекло Репина. Эти черты он и придал лицу царевны Софьи, еще усилив их-в глазах его Софьи мечутся искры бессильного бешенства, в разметавшихся волосах виден сумасшедший порыв, за плотно сжатыми губами точно застыл крик. Она вся кипит внутри, но податься ей некуда’ Сколько страсти и сколько безнадежности в этой сильной женщине! Ее историческая роль сыграна, ее судьба решена – за окном видна голова повешенного стрельца – ее последнего сторонника От этого окна идет холодный, мертвеннотусклый свет. По словам Крамского (ему эта картина нравилась даже больше, чем «Бурлаки»), Софья походит здесь на запертую в железной клетке тигрицу.
В эти же годы Репин близко сошелся с Третьяковым, который хотел иметь в своей галерее изображения всех выдающихся деятелей эпохи. По его заказу Репин написал великолепные портреты Аксакова, Писемского, Мусоргского, Рубинштейна, Пирогова, Стрепетовой Особенно поразительны в этом ряду совершенно необыкновенные по своему внутреннему драматизму портреты Писемского и Мусоргского.
В 1882 г. Репин переехал в Петербург и в течение следующих нескольких лет написал свои главные шедевры, оказавшие огромное влияние на всю последующую историю русской живописи. Глядя на его произведения, на тщательность их отделки, на разнообразие затронутых им тем, трудно поверить,’ что все это мог написать один человек. Работал Репин всегда неистово, со страстью. Корней Чуковский, хорошо знавший Репина, когда тот был уже стариком, писал: «В течение многих лет я был завсегдатаем в мастерской Репина и могу засвидетельствовать, что он буквально замучивал себя работой до обморока, что каждая картина переписывалась им вся, без остатка, по десять-двенадцать раз, что во время создания той или иной композиции на него нередко нападало такое отчаяние, такое горькое неверие в свои силы, что он в один день уничтожал всю картину, создававшуюся в течение нескольких лет, и на следующий день снова принимался, по его выражению, «кочевряжиты» ее».
В 1883 г. был закончен «Крестный ход в Курской губернии». Современники видели в этой картине один из лучших образов пореформенной России. Не только тема, но и само ее исполнение – огромное количество людей из разных сословий со своими чаяниями, надеждами и предрассудками движутся по дороге – наводит на мысль о великой стране и ее историческом пути. Но эта идея не кажется чем-то отвлеченным, она органично исходит из прямого содержания картины. Предметом изображения, как это видно из названия, является праздничный крестный ход в каком-то большом селе. Среди множества персонажей, написанных художником, нет ни одного случайного. Они сгруппированы по определенному замыслу, что, однако, не мешает Репину дать совершенно естественное и правдивое изображение религиозной процессии, просто и убедительно построить толпу. И какая тщательность отделки!
На большой картине нет ни одного бездумно наложенного мазка. В огромном шествии отчетливо проработано каждое лицо, не только главных героев, но и дальних планов, причем каждый образ дан с глубокой психологической проработкой. И не только лица – но также руки, ноги и походка – все чрезвычайно выразительно. Каждый персонаж здесь живет своей жизнью и в то же время является органичной частью целого. Картина была сразу оценена современниками. Третьяков за большую сумму купил ее для своей галереи.
А Репин осваивал все новые и новые сюжеты. В 80-е гг., в разгар народнического движения, он написал несколько работ, посвященных революционерам. Самые сильные из них – «Арест пропагандиста» (1880-1892) и «Отказ от исповеди» (1885). Однако своего высочайшего творческого подъема Репин достиг в картине «Иван Грозный и сын его Иван» (1885). На ней изображен царь после того, как он уже нанес смертельную рану сыну, в ту минуту, когда к нему приходит осознание чудовищности и безвозвратности совершенного им преступления. Эта картина была задумана в 1882 г., вскоре после убийства народниками Александра II. Репин писал своего «Ивана» в величайшем душевном напряжении. «Я работал как завороженный, – вспоминал он позже. – Минутами мне становилось страшно. Я отворачивался от этой картины. Прятал ее. На моих друзей она производила то же впечатление. Но что-то звало меня к этой картине, и я опять работал над нею». Как и в случае с «Софьей», Репин писал Грозного с нескольких натурщиков: художника Мясоедова, композитора Бларамберга, с какого-то рабочего, случайно встреченного на рынке, и, наконец, с неизвестного старика. Власть его искусства достигает в этом полотне потрясающей силы. Особенно выразительна фигура Грозного: его безумные, как бы затянутые бельмом, уже ничего не видящие глаза, его напряженная рука, едва удерживающая тяжелеющее тело сына, волосы, вставшие дыбом от ужаса, – все это выписано с поистине шекспировской, гениальной мощью. С такой же силой написан царевич: его глаза стекленеют, в пальцах правой руки последнее трепетание жизни, левая рука беспомощно гнется под тяжестью слабеющего тела. Трагизм этой сцены производил на первых зрителей просто ошеломляющее впечатление, да и сейчас она никого не может оставить равнодушным.
Из картин следующих лет выделяется своей колоритностью полотно «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Еще в 1878 г., гостя в Абрамцеве, Репин услышал рассказ одного украинского историка о том, как турецкий султан писал к запорожским казакам и требовал от них покорности. Ответ запорожцев был смел, дерзок, полон остроумных непристойностей и издевок над султаном. Репин пришел в восторг от этого послания и сразу сделал карандашный эскиз. После этого он постоянно возвращался к этой теме, работая над картиной более десяти лет. Она была закончена только в 1891 г. Чтобы почувствовать аромат эпохи, Репин изучал историю Украины, народные украинские песни, два раза ездил на юг, чтобы ощутить дух той земли, образ которой он собирался создать. Он побывал в Киеве и Одессе, тщательно рассматривал в музеях исторические древности Украины. Несколько лет спустя он ездил на Кубань и искал там модели. Работал Репин, как всегда, с огромным воодушевлением. В 1880 г. он писал Стасову: «До сих пор не мог ответить Вам… а всему виноваты «Запорожцы», ну и народец же! Где тут писать, голова кругом идет от их гаму и шуму… еще задолго до Вашего письма я совершенно нечаянно отвернул холст и не утерпел, взялся за палитру и вот недели две с половиной без отдыха живу с ними, нельзя расстаться – веселый народ…
Чертовский народ!.. Никто на всем свете не чувствовал так глубоко свободы, равенства и братства! Во всю жизнь Запорожье осталось свободно, ничему не подчинилось…» В поисках верного художественного решения Репин, не жалея своих трудов, писал и переписывал картину вновь, менял отдельные фи-’ гуры и их размещение, изменял соотношение фона и переднего плана. В конце концов он сделал фигуру писаря центральной опорной точкой композиционного круга, по которому в два ряда разместил диктующих письмо запорож* Цев. В последнем варианте картины круг замыкается фигурой развалившегося на бочке казака с бритой головой, повернувшегося к зрителю спиной и затылком. Эта рельефная спина была последней находкой художника в позднем варианте картины. Ради нее он уничтожил прекрасно написанную фигуру смеющегося казака. Как признавался сам Репин, он два года не решался на эту жертву. Однако она оказалась необходимой. В результате передний и задний планы слились воедино, получилась законченная и удивительно целостная композиция, которая не распадается на отдельные куски, а воспринимается ^к яркое, красочное целое.
В пору работы над «Запорожцами» Репин пережил тяжелую душевную драму – в 1887 г. он развелся с женой. В том же году он вышел из Товарищества художественных передвижных выставок, с которым был тесно связан на «Ротяжении тридцати лет. Ему не нравилось, что передвижники замыкаются в себе, что почти не принимают новых членов, особенно молодых. «С тех пор как товарищество все более и более увлекается в бюрократизм, мне становится невыносима эта атмосфера. О товарищеских отношениях и помину нет: становится какой-то департамент чиновников», – писал он художнику Савицкому.
После всех этих потрясений Репин чувствовал себя усталым, здоровье его пошатнулось. Владевшее им многие годы страстное творческое напряжение стало постепенно ослабевать. В 1892 г. на деньги, полученные от продажи «Запорожцев», он приобрел благоустроенное имение Здравнево в Витебской губернии, на берегу Западной Двины. В 1894 г. он писал отсюда своей знакомой: «Я работаю мало: у меня все еще продолжается какое-то вакантное время. Я не могу ни на чем из моих затей остановиться серьезно – все кажется мелко, не стоит труда…». И действительно, все написанное им после «Запорожцев» явно уступало его былым шедеврам Как бы осознавая это, Репин искал новые сферы для своей деятельности. В 1894 г. он принял предложение Академии занять вакантное место профессора и с увлечением отдался новому делу. Живопись постепенно отступила в его повседневных занятиях на второй план. Последний взлет творческой энергии Репин пережил в самом начале XX века в несколько неожиданном для него качестве официального парадного художника.
В 1901 г. он получил официальный заказ от Министерства двора написать картину торжественного заседания Государственного совета по случаю предстоящего 100-летнего юбилея его существования. Задание было сложное и трудное. Прежде чем дать согласие, Репин просил разрешения ознакомиться с заседанием в натуре. Яркая картина собрания, блеск шитых золотом и серебром мундиров, орденские ленты, малиновые и красные тона портьер, обивка золоченой мебели, сукна на столах, ковры давали богатейший красочный эффект. Это увлекло Репина. К тому же сама задача, требовавшая сложных построений перспективы, была заманчиво-сложной, а многие деятели, присутствовавшие на заседании, были ему лично интересны Репин согласился В работе ему помогали ученики Кустодиев и Куликов. Прежде чем приступить к картине, художник создал многочисленные этюды с натуры, которые являются верхом живописного мастерства. По оригинальности и в то же время естественности композиции «Государственный совет» – лучший из групповых портретов, появившихся в XIX-XX веках. Цветовое решение также великолепно – с огромным мастерством переданы переливы шелка и блеск золотая Труднейшие цветовые сочетания красного и желтого, голубого, белого, черного увязаны в единую цветовую гармонию. Л Это было последнее великое произведение Репина, потребовавшее от него колоссального напряжения сил. И хотя Репин прожил еще долгую жизнь, ничего достойного упоминания за эти годы он не создал. К тому же на почве переутомления у него стала болеть, а потом и вовсе перестала действовать правая рука. Он, однако, не уступил болезни и научился писать левой рукой Большие изменения произошли и в личной жизни В 1899 г. Репин женился на Наталье Нордман. В следующем году он переехал жить к ней на дачу «Пенаты» в местечке Куоккала в Финляндии (в двух часах езды от Петербурга) Здесь прошли последние тридцать лет его жизни В 1907 г Репин подал в отставку и ушел из Академии. В 1914 г. Нордман умерла, оставив Репина полным хозяином «Пенат». Через четыре года, после революции и отделения Финляндии от России, Репин неожиданно для себя оказался в эмиграции за границей.
Тут, вдали от друзей и горячо любимой им России, он провел остаток своей жизни. До последних дней Репин не выпускал из рук кисти, даже тогда, когда сам осознал свое старческое бессилие. Чувствуя, что былая легкость руки и гениальная зоркость навсегда ушли от него, он называл себя «трудолюбивой посредственностью», но писать не переставал – работа у мольберта была для него без преувеличения жизненно необходимым процессом Умер он в сентябре 1930 г. и был похоронен в своем любимом саду рядом с домом.

Источник:Сто великих россиян

КАРЛ БРЮЛЛОВ

admin — Sun, 28 Dec 2008 17:37:19 +0000

Предки Карла Брюллова были выходцами из северной Германии. Его прадед Георг Брюллов в 1773 г. переехал в Россию и стал работать лепщиком на петербургской фарфоровой мануфактуре. От него пошла русская ветвь этой фамилии. Отец будущего художника, Павел Иванович Брюллов, виртуозный мастер резьбы по дереву, отличный живописец серебром и золотом по стеклу, несколько лет преподавал в Петербургской Академии художеств. Здесь же в Петербурге в декабре 1799 г. у него родился третий сын, Карл. Мальчик рос болезненным и тщедушным. До семи лет он почти не вставал с постели. Отец, однако, был к нему так же требователен, как и к другим своим сыновьям.
Едва малыш научился держать в руках карандаш, ему стали подсовывать бумагу и заставляли срисовывать лошадок, а затем делать копии с гравюр. До тех пор, пока положенный урок не был выполнен, Карлу не давали завтракать. Брюллов признавался позже, что самое раннее его воспоминание состоит в том, что он рисует, рисует, рисует. Эта школа, пройденная под суровым надзором отца, была едва ли не главной в его жизни.
Отсюда шло его виртуозное владение техникой рисунка и отточенное художественное мастерство. В октябре 1809 г. десятилетний Карл без баллотировки, как сын академика, был принят в число учеников Академии художеств. Он пробыл здесь двенадцать лет – шесть в Воспитательном училище и шесть в собственно Академии. Учился он легко. Его работы всегда отличались удивительным совершенством. В протоколах Академии с 1812 по 1821 г. многократно отмечаются успехи Брюллова: то «отдавали в оригиналы» его рисунки, чтобы с них делали копии вновь поступающие, то награждали за успехи очередной медалью (например, в 1819 г. он получил золотую медаль за композицию «Улисс и Навзикая»).
Преподавание в Академии велось в строгом соответствии с господствовавшим тогда в России классическим направлением. Взращенный идеями французских просветителей, этот возвышенный стиль победно шествовал по всему континенту, завоевывая себе во всех странах Европы все новых сторонников.
Художники-классики стремились следовать во всем за гениальными мастерами античности, подражая их замыслам, чистоте рисунка, выразительности лиц и изяществу формы. Сами сюжеты для картин брались в основном из греческой мифологии и античной истории. И даже если русские художники обращались к национальным сюжетам, то писали их на античный манер. Кто бы ни изображался в их картинах: Дмитрий Донской, Марфа Посадница или Мстислав Удалой – в них, несмотря на русские костюмы, узнавались те же римляне и греки. В картинах непременно прославлялись возвышенные, недюжинные натуры, подчеркивались героизм и гражданские добродетели.
Брюллов впитал классические представления, что называется «с молоком матери», он всю жизнь разделял их и никогда открыто не порывал с ними.
Однако к чисто классическим образцам относится, наверно, только одна из его ранних картин – «Гений искусства» (1817). Она изображает прекрасного и величественного юношу, который восседает, опершись на лиру. Здесь все – пропорции тела и лица, характер подсветки, устойчивость форм, четкость контуров – выполнено в полном соответствии с канонами классицизма. Реальное везде вытеснено идеальным, частное подчинено общему, сиюминутное – вечному. Столь цельного классического образца Брюллов больше не создал никогда. В его поздних ученических работах уже явственно прорываются реальная жизнь и живые наблюдения.
В 1819 г., выполняя конкурсное задание, Брюллов написал «Нарцисса» – первую работу, с которой началась его известность за стенами Академии. Эта картина поражала профессоров совета искренностью взгляда и жеста, мягкой женственностью форм влюбленного в себя юноши. Но вместе с тем она смущала множеством незначительных отступлений от классического канона.
Правда, тело Нарцисса было идеально прекрасным и напоминало античную статую. Рисунок был четким и ясным. Однако пейзаж был не условным – Брюллов написал кусочек Строгановского сада – то место, где он впервые «увидел» свою будущую картину. Он настолько увлекся изображением природы, что даже показал тень, падающую на тело юноши. Теперь такими вещами, конечно, никого не удивишь (и глядя сегодня на «Нарцисса», даже трудно понять, почему эта ученическая работа вызвала к себе такой интерес), но в 1819 г. картина Брюллова породила многочисленные толки, отклики и некоторый ажиотаж на выставке. Об авторе заговорили как о восходящем даровании. Юный художник получил за нее золотую медаль Академии.
Золотая медаль при выпуске из Академии давала право на заграничную командировку с пенсионом, но из-за революции в Неаполе и Пьемонте отъезд выпускников задержали. А потом Карл рассорился с президентом Академии Олениным и был лишен пенсиона. Однако за границу Брюллов все-таки поехал. Деньги ему выделило недавно образованное русскими меценатами Общество поощрения художников. Вместе с Карлом отправился его брат Александр.
В 1822 г. братья Брюлловы побывали в Дрездене, Мюнхене, затем отправились в Италию. Венеция, Падуя, Виченца, Верона, Мантуя, Болонья, Флоренция – все эти города, изобиловавшие великолепными памятниками искусства, настолько поразили Карла, что в течение девяти месяцев он даже не притрагивался к краскам – впечатления были слишком сильны для того, чтобы работать. Целые дни он проводил в музеях у картин великих мастеров. За кисть он взялся только добравшись до Рима, но и здесь работал осторожно, с оглядкой. «В Риме стыдишься произвести что-нибудь обыкновенное», – признавался Брюллов в одном из писем домашним. Особенно восхищал и бесконечно поражал его Рафаэль. В 1824 г. Карл решился копировать его «Афинскую школу» – грандиозное полотно, в котором более сорока героев. Он занимался этим нелегким делом четыре года (с 1824 по 1828). Его успех поразил всех. Даже итальянцы говорили, что Рафаэль еще никогда не имел таких блестящих повторений. Для самого Брюллова эта работа стала как бы последним этапом его ученичества, благодаря ей он постиг секреты техники одного из величайших мастеров в истории живописи. Позже он признавался, что никогда не осмелился бы взяться за свою «Помпею», если бы не прошел «Школу»
Рафаэля.
Впрочем, «Школа» занимала только часть его времени. В Италии Брюллов нашел ту творческую среду, в которой окончательно развернулся и обрел полную мощь его талант. За двенадцать лет жизни в этой стране он создал огромное количество первоклассных произведений, так что можно только поражаться его кипучей энергии и невероятной работоспособности. Он пишет огромное количество акварелей, жанровых картинок, портретов. Его наброскам, зарисовкам и этюдам вообще нет числа. И во всех – цепко схвачена и запечатлена его любимая Италия. Радость творчества не покидала его ни на минуту. С утра Брюллов либо отправлялся в музей, либо бродил по городу с альбомом в руках, либо напряженно трудился в своей мастерской. Он работал быстро, вдохновенно, часто сразу над несколькими картинами или портретами. Великолепные произведения одно за другим выходили из-под его кисти.
В коротком очерке, конечно, нет возможности рассказать о каждом из них.
Упомянем только о самых известных.
Первой в подлинном смысле самостоятельной работой Брюллова стала небольшая картина «Итальянское утро» (1823). На ней юная девушка умывается перед струей фонтана. Все здесь полно очарования и молодости, все говорит о счастье бытия: легкий, еще не насыщенный зноем воздух, зелень сада, едва стряхнувшая с себя ночную темноту, по-утреннему прохладный камень фонтана, свежесть воды, серебристой струей сбегающей по желобку, молодая женщина с обнаженной грудью, склонившаяся над водой… Эта картина, присланная в Россию, имела необыкновенный успех у современников о чем говорит великое множество сделанных с нее копий. Общество поощрения подарило «Утро» императрице Александре Федоровне. Императору Николаю I она тоже очень понравилась, и он пожелал иметь в пару к ней еще одну картину в том же роде. Брюллов, которому сообщили о пожелании государя, сначала задумал сделать композицию «Вечер» – молодая женщина, подошедшая с лампадой к окну, посылает последний привет своему возлюбленному. Однако начав работу, он отказался от этого замысла, который и в самом деле был слишком односложным. Между тем Брюллову хотелось не просто показать свою героиню в разное время суток, но связать с представлением о времени дня этапы человеческой жизни. И вот однажды он привел к себе в мастерскую модель, какой у него еще не было: невысокую плотную женщину, далеко не классических пропорций, уже пережившую свою юность, но с первого взгляда покоряющую зрелой красотой, ярким блеском широко поставленных глаз, брызжущей через край жизненной силой. У себя в саду в винограднике он поставил лестницу – женщина позировала ему, будто и впрямь, стоя на ней, собирает виноград. Так появилась одна из самых известных картин Брюллова «Полдень» (1827). От женщины, любующейся на этом полотне сочной гроздью, веет безудержной радостью. Полдневное солнце, пробившееся сквозь пышную листву, ласкает ее нежное лицо, вспыхивает в голубоватых белках искрометных глаз, в золоте серег, отсвечивает на полуобнаженной груди. Ее зрелая красота под стать налитой солнцем и соками земли кисти винограда. Зенит дня, зенит жизни природы – пора созревания плодов, зенит человеческой жизни – все представлено здесь и сливается в единой гармонии.
Подобной темы еще не знала русская живопись. Отступление от классических канонов настолько бросалось в глаза, что их уже невозможно было не замечать, Общество поощрения художников не замедлило указать на это.
Надо сказать, что отношения Брюллова с его покровителями становились год от года все напряженней. Меценатов раздражало, что их подопечный пишет одни «игрушки» и не хочет заняться «серьезными вещами» (Общество, например, настоятельно просило, чтобы он прислал картину с изображением святых патронов императора и императрицы: Александра Невского, Елизаветы и Марии). Но Брюллов к этому времени уже не нуждался в поддержке – он был достаточно известным, именитым художником и хорошо зарабатывал писанием портретов (за годы, прожитые в Италии, он написал около 120 портретов). В 1829 г. он вежливым, но сухим письмом отказался от положенного ему пенсиона и с этого времени мог считать себя свободным от любой опеки.
Не святые патроны августейшего семейства – совсем другие замыслы волновали в это время Брюллова. Хотя и не разделяя мнения Общества, что его картинки – «игрушки», он уже давно сознавал, что имеет силы написать нечто большее, и упорно искал сюжеты для больших монументальных картин.
Некоторые из них (например, «Олег, прибивающий щит к воротам Константинополя») были начаты, но тотчас же брошены. Главным произведением Брюллова стала картина не на русскую тему – его подсказала все та же, горячо любимая им Италия. Еще в 1827 г. он побывал в Неаполе, поднялся на Везувий и, конечно, осмотрел знаменитые Помпеи. Вид этого прекрасного города, уничтоженного в один день страшным извержением вулкана, ошеломил его. Тогда же в первый раз у него явилась мысль создать большое полотно, изображающее это трагическое событие. Брюллов сделал несколько эскизов. Уже в них определилось место действия и выбор момента. События разворачиваются близ усыпальницы Скавра и сына жрицы Цереры. Черный мрак навис над землей, будто наступил конец света. Кроваво-красное зарево окрашивает небосвод у горизонта. Тьму разрывают острые и длинные, как копья, молнии. Грохот подземных толчков, треск рушащихся зданий, крики, стоны, мольбы оглашают воздух. Вдруг посреди бегства над толпой раздается грозный, оглушительный удар грома. Несчастные останавливаются и, пораженные ужасом, смотрят на небо, как бы страшась, чтобы оно не обрушилось на их головы. Как в судный день, перед лицом смерти, обнажается суть человеческой души. Все наносное спадает с человека, и он предстает тем, чем является на самом деле. Этот краткий миг и был увековечен в картине Брюллова.
Он с головой уходит в изучение источников, которые помогли ему с возможной полнотой представить катастрофу, происшедшую в 79 г., обращается к материалам археологических раскопок. Некоторые фигуры он изобразит потом точно в тех позах, в каких были найдены в застывшей лаве скелеты жертв разгневанного Везувия: мать с дочерьми, упавшая с колесницы женщина, группа юных супругов. Почти все предметы быта, которые показаны на картине, были списаны Брюлловым с подлинных экспонатов в Неаполитанском музее.
Работа над полотном была долгой и упорной. Один за другим Брюллов делает около десятка эскизов: перестраивает композицию, заменяет одни группы другими, меняет их состав, варьирует позы, движения, жесты. От эскиза к эскизу замысел очищается от случайностей, шлифуется, набирает силу и выразительность. В 1830 г. художник начал работу на большом холсте – к концу года все фигуры, по его словам, уже «были поставлены на места и пропачканы в два тона». Он работал неистово, до изнеможения, так что порой его буквально на руках выносили из мастерской. Впрочем, он должен был несколько раз прерывать свой труд для выполнения срочных заказов, а также для поездок в художественные музеи Болоньи и Венеции, куда он отправлялся «на совет» к старым мастерам. Заразившись их мощью и колоритом, он вновь спешил в Рим, к картине, которая приковывала теперь к себе все его мысли. Наконец, к середине 1833 г. работа была почти закончена. Однако чего-то по-прежнему не хватало. Изо дня в день в течение двух недель Брюллов подолгу стоял перед мольбертом, почти не прикасаясь к холсту, и никак не мог понять, что же вызывает в нем смутное недовольство. «Наконец, мне показалось, – вспоми-, нал он, – что свет от молнии на мостовой был слишком слаб. Я осветилкамни около ног воина, и воин выскочил из картины. Тогда я осветил всю мостовую и увидел, что картина моя была кончена».
Современники, увидевшие «Последний день Помпеи» сразу после ее завершения, были ошеломлены ее смелым новаторством. Не порывая прямо с многими традициями классицизма, Брюллов отступает от них буквально на каждом шагу. Его желание перенести внимание с переднего плана в глубь полотна, стремление выразить событие через характеры, психологию людей, через многогранные оттенки чувства, старание выдержать естественное освещение, смелое разрушение локальности светотенью – все это принадлежало уже новой романтической школе. Глубоко романтична была и сама идея. Творение Брюллова заставляло зрителя не просто наслаждаться красотой, но и горячо сопереживать происходящему. Картина порождала трепет и неподдельный восторг. Итальянская публика, тонко чувствующая и понимающая прекрасное, немедленно оценила работу русского мастера. Трудно найти другое живописное произведение, которое бы сразу после своего появления произвело больший восторг и воодушевление, чем «Последний день Помпеи».
Триумф картины был просто потрясающим. Брюллов сразу сделался кумиром всей Италии. О его шедевре говорили во всех слоях общества. Ради того, чтобы взглянуть на него, специально приезжали в Рим. Итальянские академии изящных искусств одна за другой избирали Брюллова своим почетным членом и профессором, «увеличивая блеск своей славы», как говорилось в дипломах. Впервые гордые своим великим искусством итальянские художники прямо преклонялись перед иноземным мастером и подражали ему. Города устраивали Брюллову торжественные приемы, толпа носила его по улицам на руках с музыкой, цветами и факелами. В театрах его встречали рукоплесканиями. Народ толпился, чтобы его увидеть… Слава Брюллова, опережая его картину и его самого, распространилась по всей Европе, а затем ворвалась в Россию. Выставленная в 1834 г. в Петербурге картина произвела неслыханный фурор: в залы Академии хлынули толпы народа, все газеты и журналы были полны отзывами о «Помпее», а Академия признала ее лучшим созданием текущего века. Конечно, это было преувеличение – в последующие десятилетия восторженное отношение к картине сменилось более скептическим, но все же она по сей день считается одним из самых ярких явлений художественной культуры XIX века. Но зато эта оценка оказалась верна по отношению к самому Брюллову – в последующие годы ему не удалось создать ничего значительнее «Помпеи».
После окончания титанического труда Брюллов чувствовал себя больным и опустошенным. Он брался то за одну работу, то за другую. Но все выходило слабо, безжизненно – в его творчестве наступил спад. И как раз в этот момент, когда Брюллов был на перепутье, ему предложили принять участие в научной экспедиции на Ионические острова и в Малую Азию. В течение весны и лета 1835 г. он посетил Афины и Константинополь. Греция высекла из его таланта новую искру. Возвратилась прежняя кипучая энергия. С удивительной быстротой Брюллов пишет великолепные акварели. Пейзажи, написанные во время путешествия, – лучшее, что он создал в этом жанре. Осенью 1835 г. путешествие закончилось в Одессе. После многолетнего отсутствия Карл вернулся на родину. Здесь его приветствовали как национального героя, утвердившего мировую роль русской живописи, как художника, в котором видели будущий расцвет национального искусства. В Москве его встретили празднествами, балами, банкетами и долго не хотели отпускать. Наконец он добрался до северной столицы и с головой окунулся в русскую жизнь. Как художник он давно мечтал сделать ее предметом своего творчества. Однако это оказалось не простым делом – художественная манера Брюллова, так прекрасно реализовавшая себя в Италии, на родной национальной почве оказалась далеко не всеобъемлющей.
Поселившись в Петербурге, Брюллов отчасти по заказу Николая I, отчасти по велению сердца взялся за большую картину «Осада Пскова», в которой хотел изобразить славные события 1581-1582 гг. Работа над картиной продолжалась семь лет до 1843 г. Брюллов отдал ей больше времени и сил, чем своей знаменитой «Помпее», и тем не менее огромный добросовестный труд закончился горчайшей неудачей. В его жизни не было работы более мучительной и надсадной, и ни одна картина не принесла ему так много огорчений и так мало радости. Увы, создать произведение на национальную тему, более значительное, чем «Последний день Помпеи», Брюллову не удалось. После этой неудачи он больше не обращался к историческим темам – ему пришлось с горечью признать, что вершина его творческого пути уже позади.
Лучшее, что он создал в этот последний период своей жизни, были портреты.
Многие из них, как, например, портреты Кукольника (1836), Жуковского (1838), Крылова (1839), графини Самойловой (1839), Струговщикова (1840), артистки Петровой (1841) и другие, составили настоящую эпоху в истории русского портрета.
Личная жизнь Брюллова не сложилась. Его многолетняя связь с графиней Самойловой так и не закончилась браком. В 1839 г. он женился на юной очаровательной Эмилии Тимм. Но вскоре ему стала известна мрачная трагедия, которую таила в душе эта юная и поэтичная девушка: ее отец, рижский бургомистр, не смог совладать с противоестественной страстью к дочери.
Притязания отца не прекратились и после брачной церемонии. Брюллову открылась горькая истина, что отец, соглашаясь на брак дочери, хотел лишь одного: чтобы дочь, числясь замужней женщиной, получала от мужа содержание, но жила при этом по-прежнему в отцовском доме. Играть такую незавидную роль Брюллов не пожелал и через два месяца после свадьбы развелся с женой.
Брюллов окончательно отказывается от завершения работы над «Осадой Пскова», и после этого его энергия постепенно угасает. Он почти не пишет портретов. Самые крупные произведения последних лет связаны с росписью петербургских соборов: Исаакиевского и Казанского. Работая в 1847 г. под куполом Исаакия, Брюллов подхватил жестокую простуду, давшую тяжелое осложнение на сердце. Семь месяцев он провел прикованным к постели. Облегчение наступило только в апреле 1848 г. Едва встав на ноги, Брюллов взглянул в зеркало и с трудом узнал свое лицо. Изменения, вызванные болезнью, поразили его. Он взял мольберт и тут же за два часа сделал свой автопортрет. Так появилось одно из самых ярких и сильных его полотен. В некотором смысле перед нами – не просто портрет художника, писанный им самим, а образ целого уходящего поколения, к которому он принадлежал. Здесь все: высокое напряжение внутренних сил и безграничная усталость, возвышенное благородство и горечь разочарования, сила духа и смирение. Это произведение стало последним ярким аккордом в творческой биографии художника.
В апреле 1849 г. Брюллов для поправки здоровья отправился за границу.
Он побывал в Германии, Бельгии, Англии, Португалии, Испании, провел год на острове Мадейра и наконец поселился в милой его сердцу Италии. Здесь он и умер в апреле 1852 г.

Источник:Сто великих россиян

СЕРАФИМ САРОВСКИЙ

admin — Sun, 28 Dec 2008 17:32:42 +0000

Прохор Мошнин (так в миру звался преподобный старец Серафим Саровский) родился в 1759 г. в городе Курске.
Его семья принадлежала к именитому купеческому сословию, и Прохору с детства была уготована судьба преуспевающего торговца. Однако свыше ему был определен другой жребий. На десятом году мальчик вдруг впал в тяжелый недуг, так что домашние не надеялись на его выздоровление. В это время Прохору в сонном видении явилась Пресвятая Богородица, которая пообещала исцелить его от болезни. И действительно, в скором времени слова Божией Матери сбылись: во время крестного хода Прохор приложился к знаменитой курской святыне – иконе Знамения Пресвятой Богородицы и совершенно исцелился. После этого душа мальчика была обращена только к Богу, и никакие другие занятия его не увлекали. В 17 лет он твердо решил оставить мир и с благословения матери (отец его умер, когда Прохору было три года) посвятил себя иноческой жизни. Сначала он отправился в Киево-Печерскую лавру, а потом в Тамбовскую губернию, на реку Саровку, где находилась знаменитая Саровская пустынь. Настоятель определил Прохора в число послушников. Но юный подвижник, не довольствуясь тяготами монастырской жизни, удалился на полное уединение в глубь леса. К несчастью, подвиги его вскоре прервал новый приступ тяжелой болезни. Все тело Прохора распухло, и, испытывая жестокие страдания, он около трех лет провел прикованным к постели. Постепенно ему становилось все хуже и хуже.
Монахи исповедали юношу, причастили и готовились уже к его кончине, когда в сопровождении апостолов Иоанна и Петра к нему опять явилась Богородица. Она возложила свою руку на голову больного – и тотчас в болезни произошел кризис, а через короткое время он совершенно исцелился.
Пробыв семь лет послушником, Прохор в 1786 г. удостоился пострижения в иноческий образ. При этом ему было дано новое имя – Серафим. В следующем году он был посвящен в иеродиаконы и около шести лет беспрерывно служил в этом сане. В эти годы посещали его многочисленные видения: не раз видел он небесных ангелов, а однажды во время литургии удостоился увидеть самого Иисуса Христа в окружении множества ангелов С этого времени Серафим стал еще более искать безмолвия и чаще прежнего уходил для молитвы в Саровский лес, где для него была устроена пустынная келия. В 1793 г., после рукоположения в иеромонахи, он окончательно удалился в пустынь.
Келия, которую выбрал для себя Серафим, находилась в дремучем сосновом лесу, на берегу реки Саровки, верстах в пяти или шести от монастыря, и состояла из одной деревянной комнатки с печкой. Преподобный устроил при ней небольшой огород, а потом и пчельник. Невдалеке жили в уединении другие Саровские отшельники, и вся окрестная местность, состоявшая из возвышенностей, усеянная лесом, кустарниками и келиями пустынножителей, напоминала собой святую гору Афон. Все время Серафима проходило в непрестанных молитвах, чтении священных книг и телесных трудах. В будни он работал на своем огороде или на пасеке, а праздники и воскресения проводил в обители: слушал здесь литургию, причащался Святых Тайн и возвращался потом к себе.
Так прожил Серафим около 15 лет, постепенно увеличивая тяжесть своего подвига. По примеру древних столпников он нашел в глубине леса высокий гранитный камень и стал проводить на нем в молитве большую часть времени.
В келий он тоже молился на небольшом камне и доводил себя этим до полного изнурения. Следствием этого стала тяжелая болезнь ног, поэтому из-за телесной немощи Серафим должен был на третий год отказаться от столпничества. Но во всем остальном его жизнь оставалась до крайности суровой.
Сначала он питался сухим черствым хлебом, который приносил себе из обители, но потом научился обходиться без него и летом ел только то, что выращивал на своем огороде, а в зимние месяцы пил отвар из сушеной травы снити. На протяжении многих лет это была его единственная пища. Чтобы никто посторонний не мешал его уединению, Серафим завалил тропинку к своей келий колодами и сучьями деревьев. К несчастью, таким образом он отгородился лишь от назойливых посетителей. От нечистой силы и лихих людей могли его спасти только собственная твердость да заступничество Божие. Бесы постоянно донимали старца своими искушениями, кознями и ужасными видениями. Потом в его келию явились трое грабителей и избили святого до полусмерти, требуя денег. Они перевернули всю келию, но ничего не найдя, ушли. С пробитой головой, с переломанными ребрами, покрытый многими ранами, Серафим едва смог добраться до обители. Врач, которого перепуганные монахи вызвали к постели больного, считал, что тот неминуемо должен умереть. Но, как уже бывало два раза, Богородица явилась к постели своего мученика, и после этого здоровье стало быстро возвращаться к нему.
Через пять месяцев Серафим смог уже вернуться к своей прежней жизни.
Вскоре разбойников, совершивших это ужасное злодейство, поймали, однако Серафим запретил накладывать на них какое-либо наказание, и по его мольбе их простили.
Около 1806 г. Серафим возложил на себя подвиг молчальничества. Он совершенно перестал выходить к посетителям, а если встречал кого-то в лесу то падал ниц на землю и до тех пор не поднимал глаз, пока встретившийся Hj проходил мимо. В таком безмолвии он прожил около трех лет. В 1810 г., недуги не позволили ему больше вести прежнюю отшельническую жизнь, Серафим вновь переселился в Саровскую обитель, но жил и здесь совершенно уединенно в полном затворничестве. В келий его не было ничего, кроме иконы Божьей Матери и обрубка пня, заменявшего стул. Огня он не употреблял.
Под рубашкой Серафим носил на веревках большой пятивершковый железный крест для умерщвления плоти, но вериг и власяницы не надевал никогда.
Пил он одну воду, а в пищу употреблял лишь толокно да квашеную капусту.
Воду и пищу монахи приносили к дверям его келий, а Серафим, накрывшись большим полотнищем, чтобы его никто не видел, стоя на коленях, брал блюдо и затем уносил его к себе. Единственным занятием его были молитвенные подвиги и чтение Нового завета (каждую неделю он прочитывал его от начала до конца, употребляя первые четыре дня на чтение Евангелия, а следующие три – на Деяния апостольские и послания). Иногда во время молитвы он впадал в особого рода состояние, когда не слышал и не видел ничего вокруг себя. Где была в это время его душа – неизвестно. Незадолго до смерти Серафим признался одному иноку, что Господь несколько раз раскрывал перед ним свое царство и переносил его в свои небесные обители. Там он не раз вкушал небесную сладость и блаженство.
За всеми этими подвигами святого совершенно миновали внешние бури, потрясавшие в то время мир (в том числе и война 1812 г.). Пробыв в строгом затворе около пяти лет, он потом несколько ослабил его – по утрам его видели гуляющим по кладбищу, дверь келий он больше не запирал, и каждый желающий мог видеть его, однако, продолжая хранить обет молчания, он поначалу не отвечал ни на какие вопросы. Затем Серафим стал постепенно вступать в разговоры с приходившими к нему иноками, а потом и с посторонними мирскими посетителями, специально приезжавшими в Саровскую обитель для свидания с ним. Наконец он стал принимать всех желающих, никому не отказывая в благословении и кратком наставлении. Слава об удивительном старце быстро распространилась по всем окружающим губерниям. К Серафиму потянулись люди всех возрастов и званий, и каждый искренне и чистосердечно раскрывал перед ним свой ум и сердце, свои духовные печали и свои грехи.
Бывали дни, когда к Саровскому старцу стекалось до тысячи человек. Он всех принимал и выслушивал и никогда не показывал утомления. Среди других посетителей иногда являлись к нему и знатные лица: так, в 1825 г. у него принял благословение великий князь Михаил Павлович. Но особенно много являлось к старцу простолюдинов, искавших у него не только наставлений, но также житейской помощи и исцеления. И в самом деле, верующие открыли в нем великое и драгоценное сокровище. Многим он помог советом, других исцелил своей молитвой (особенно успешно исцелял он всякого рода психические расстройства, но иногда перед его молитвой и страстной верой страждущих отступали и другие болезни). Замечено было также, что целебными свойствами обладала вода из любимого источника Серафима, над которой он творил свою молитву. Необыкновенно усладительна для всех была душеполезная беседа Серафима, проникнутая какой-то особенной любовью. Прозорливость его и знание человеческой натуры были поразительны. Часто по не-’ скольким словам или даже по одному внешнему виду он мгновенно постигал человека и обращался к нему именно с теми словами, которые сразу задевали сокровенные струны его души. Все обхождение его с посетителями отличалось глубоким смирением и действенной любовью Никогда и ни к кому не обращал он укоризненных речей, однако сила его внушения была так велика, что даже самые черствые и холодные люди выходили от него в каком-то слезном умилении и с желанием творить добро После беседы Серафим имел обыкновение возлагать на склоненную голову гостя свою правую руку При этом он предлагал ему повторять за собой краткую покаянную молитву и сам произносил разрешительную молитву. От этого приходившие получали облегчение совести и какое-то особое духовное наслаждение. Затем старец крестообразно помазывал лицо посетителя елеем из лампады, давал вкушать Богоявленской воды, благословлял частицей антидора и давал прикладываться к образу Божьей Матери или к висевшему на его груди кресту Многочисленные приношения, оставляемые посетителями, Серафим раздавал нищим и братии Очень много средств пожертвовал он женскому Дивеевскому монастырю, который со временем превратился в один из самых многолюдных и благоустроенных женских монастырей России.
Прозорливость Серафима проявлялась и в его предсказаниях. Они касались как ближайшего будущего (например, голода 1831 г. и последовавшей затем эпидемии холеры), так и времен более отдаленных (Крымской войны) За год до смерти Серафиму в последний раз явилась Богородица и предрекла, что скоро он будет с ней неразлучен. Короткое время спустя старец ощутил сильное изнеможение, на ногах у него появились незаживающие язвы, открылись также старые раны, полученные святым от разбойников Умер он 2 января 1833 г. во время молитвы, когда стоял в своей келий на коленях перед аналоем.
* * *
Андрей Рублев – Карл Брюллов – Илья Репин – Михаил Врубель – Кузьма Петров-Водкин

Среди многих замечательных творений русского изобразительного искусства есть такие, в которых как в зеркале нашли свое отражение целые эпохи. Вот, к примеру, рублевская «Троица». За ней – четыре с половиной столетия напряженной религиозной деятельности: время осмысления христианства, время постижения чужих догм и следования чужим канонам. Сколько поколений иконописцев написали свои иконы по византийским образцам, прежде чем развилось собственное духовное зрение, собственное видение и постижение Бога! И только после этого, повинуясь удивительной волшебной кисти, появились эти три прекрасных печальных ангела, такие непохожие на всех, что являлись прежде, и такие близкие нашему сердцу. Глядя на них, в какой-то момент понимаешь: возник не просто национальный иконописный стиль, произошло нечто большее – вместе с «Троицей» пришло собственное богопонимание, родилось русское православие… …Пропускаем несколько веков и вот, новое эпохальное полотно: «Последний день Помпеи» Брюллова. За ним – тринадцать десятилетий ученичества русского общества, тринадцать десятилетий приобщения его к западной премудрости и западному искусству. За ним – петровские реформы и елизаветинская Академия художеств.
За ним – несколько поколений живописцев, взращенных на иноземных идеалах, иноземных понятиях прекрасного, иноземных образцах. В этой картине нет ничего «нашего», ничего подлинно русского, но в этом и состоит ее непроходящее значение – она как аттестат на зрелость нашего искусства, тот шедевр, который дает право на звание мастера. Только после нее мог появиться Федотов и передвижники, только после этого громкого европейского признания могло родиться подлинно самобытное русское искусство… …И вот уже другая картина – репинский «Крестный ход». По пыльному унылому большаку бредет с религиозными песнями, руганью, божбой, спесью, пьяными выкриками и искренним умилением толпа народа. Сколько лиц, сколько образов, сколько настроений… Глядя на эту толпу, словно представляешь себе лапотную огромную многоликую Россию, поднятую и растревоженную реформой шестьдесят первого года. Вот она сдвинулась, тронулась и потекла вперед широким мутным потоком.
Страшно за нее и все-таки радостно! Куда-то приведет ее эта дорога?.. …А время ускоряет свой ход – всего двадцать лет – и полная смена декораций. Мы переворачиваем страницу художественной летописи и видим на ней нового властителя дум – врубелевского «Демона»: юный атлет с головой мыслителя восседает на горной вершине. Руки его судорожно сжаты, печальные скорбные глаза полны слез …За ним целое поколение, которое изговорилось, исфилософствовалось, исписалось, изверилось до истощения, до изнеможения, до полной душевной апатии. У этого поколения нет кумиров, оно разбито на мелкие враждующие группы, оно не видит ничего достойного в прошлом и с затаенным страхом всматривается в будущее… А что же там? …Еще одно полотно – «1918 год в Петрограде» Петрова-Водкина. На нем юная мать с тонкими как у мадонны чертами прижимает к груди ребенка. За ней – настороженный, темный, охваченный тревогой город.
Стены домов клонятся в сторону, словно мир перекосился. Точка равновесия только в этой хрупкой женщине и ее ребенке… И снова на нас смотрит просветленное, сосредоточенное в себе, словно списанное с иконы лицо…
Такое ощущение, как будто сделав огромный круг, наше духовное Я опять прикоснулось к тому же, отчего когдато ушло…

Сто великих россиян

СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ

admin — Sun, 28 Dec 2008 17:29:00 +0000

Варфоломей (так до пострижения звался святой Сергий) родился в 1319 г Отец его, боярин Кирилл, служил сначала у ростовского князя, а потом перешел на службу к Ивану Даниловичу Калите и поселился в небольшом подмосковном городке Радонеже Пишут, что с семи лет Варфоломей был отдан в учение, которое давалось ему с большим трудом, так что он далеко отставал даже от своего младшего брата Это несчастье преследовало его до тех пор, пока один святой старец горячо не попросил Бога открыть для мальчика книжную премудрость После этого Варфоломей сразу постиг грамоту и сильно пристрастился к чтению С раннего детства он имел тягу к святой жизни Уклонялся от детских игр, шуток, смеха и пустословия, питался только хлебом и водой, а по средам и пятницам постился «Поступь его, – пишет первый жизнеописатель Сергия блаженный Епифании, – была полна скромности и Целомудрия, лицо его чаще всего было задумчиво и серьезно, а на глазах нередко замечались слезы – свидетели его сердечного умиления Всегда ти^й и молчаливый, кроткий и смиренный, он со всеми был ласков и обходителен, ни на кого не раздражался и от всех любовно принимал случайные неприятности»
В 1339 г., после смерти родителей, Варфоломей раздал большую часть своего имущества бедным и решился всецело посвятить себя Богу. Вместе со старшим братом Стефаном он нашел в десяти верстах от Хотьковского монастыря уединенное место, которое было очень удобно для отшельнической жизни. Вокруг рос густой лес, которого еще никогда не касалась рука человека. С большим трудом братья расчистили делянку, устроили себе сначала шалаш из древесных ветвей, а потом келию. Подле нее поставили небольшую церковь, которую посвятили Пресвятому Имени Живоначальной Троицы. Стефан, не выдержав тяжелой жизни отшельника, короткое время спустя ушел в Москву. Варфоломей же остался тверд в своих замыслах. В 1342 г. он принял пострижение под именем Сергия и начал свой монашеский подвиг.
Твердость его на избранном пути была удивительной. По словам Епифания, с принятием обета, он не только отложил власы со своей головы, но и отсек навсегда всякое свое хотение; совлекая мирские одежды, он в то же время совлекал и ветхого человека, чтобы облечься в нового, ходящего в правде и преподобии истины. Стужу, голод, жажду, изнурительную тяжелую работу – неизменных спутников суровой отшельнической жизни – сносил он с неизменной твердостью и смирением. Кроме хлеба, который время от времени приносил ему из Радонежа младший брат Петр, у Сергия не было другой пищи. Зимними ночами к келий являлись стаи голодных волков, иногда приходил медведь (с ним отшельник из жалости делился своей скудной пищей). Доставалось Сергию и от бесов, которые, по свидетельству того же Епифания, часто принимали образ страшных зверей и отвратительных гадов, чтобы устрашить подвижника. Однажды, когда он молился глухой ночью, они вломились к нему прямо в церковь, но должны были отступить перед его верой и твердостью.
Прошло всего два-три года, и о юном пустыннике заговорили как в Радонеже, так и в соседних селениях. Один за другим жители стали приходить к нему ради духовного совета, а потом нашлись желающие разделить его подвиг. Сергий сначала не соглашался принимать их, но потом, тронутый их мольбами, решил отказаться от своего уединения. Пришельцы построили себе келий, обнесли обитель высоким тыном и стали жить, во всем подражая Сергию. Никакого определенного монастырского устава не существовало, как, впрочем, и самого монастыря. Каждый монах жил отдельно от других, сам добывал себе пропитание и сам вел свое хозяйство. Семь раз в день братья встречались в церкви на молитве. В праздничный день для свершения литургии приглашали священника из ближайшего села. Все свободное от молитвы время монахи проводили в постоянном труде, причем Сергий работал больше всех: он своими руками построил несколько келий, рубил и колол для всех дрова, молол в ручных жерновах, пек хлебы, варил пищу, кроил и шил одежды и приносил воду. По словам Епифания, он служил братии как купленный раб, всячески стараясь облегчить их трудную жизнь. Несмотря на воздержание в пище был он очень силен и необыкновенно вынослив.
Однако такая жизнь не могла продолжаться долго. Когда число монахов умножилось, возникла настоятельная нужда как-то организовать их жизнь, и Сергий в 1354 г. против своего желания принужден был принять священство и был поставлен в игумены. Но и после этого он продолжал учить не столько словом, сколько своим примером. В последующие годы обитель расширилась и приняла вид вполне благоустроенного монастыря. Разбросанные в беспорядке по лесу келий были собраны в правильный четырехугольник и расположены вокруг церкви. Прежняя Троицкая церковь стала тесной. Ее разобрали и поставили на ее место другую, гораздо более просторную. Позже (около 1372 г.) Сергий решился ввести в своей обители общежитие. Это было по тем временам большим новшеством. (Хотя на юге, в Киево-Печерской лавре, общежитие было введено еще святым Феодосием, на севере Руси этот обычай не привился.) Устав, выбранный Сергием, был очень строг: монахам запрещалось иметь личную собственность, и каждый отныне должен был трудиться на благо монастыря. Учреждены были должности келаря, духовника, экклесиарха и другие. С годами местность вокруг становилось все более заселенной.
Вслед за монахами пришло в эти места много крестьян-переселенцев, которые быстро вырубили леса, распахали поля. Затем мимо монастыря была проложена большая дорога в северные города. Обитель Сергиева, по словам Никона, как бы вдруг выдвинулась из дремучих лесов на распутие людской жизни. Но и после этого еще очень долго уделом Сергиевых иноков была самая суровая, ничем не прикрытая бедность. Монахи нуждались буквально во всем: недоставало пищи, одежды, вина для литургии, воска для свеч, елея для лампад (вместо них перед образами зажигали лучины), взамен пергамента для книг употребляли бересту, ели и пили из деревянных сосудов, которые изготавливали своими руками.
В это скудное время, по свидетельству сподвижников Сергия, его молитвами стали совершаться чудеса. Так, например, после горячей мольбы игумена вблизи обители из-под земли пробился обильный источник холодной ключевой воды (до этого братии приходилось с немалым трудом доставлять воду издалека). Затем, благодаря молитвам святого, случилось несколько чудесных исцелений. Слава о Сергии стала греметь по всей округе. К нему потянулись болящие и калеки, и многие после бесед со святым старцем и его молитв испытывали облегчение, а некоторые и вовсе получали полное исцеление. С умножением числа посетителей благосостояние монастыря стало поправляться. Но сам Сергий никогда не имел пристрастия к земным вещам, все раздавая братии или беднякам. До самой смерти он носил сшитую им самим ветхую одежду из сермяжной ткани и простой овечьей шерсти.
Между тем известность его распространилась далеко за пределы Радонежа. Даже патриарх Константинопольский знал о троицком игумене и отправлял к нему свои послания. Для русских людей Сергий был почти что тем же, чем были древние пророки для иудеев. Не только простолюдины, но уже бояре и великие князья искали его советов и благословения. Собираясь в 1380 г. в поход против татар, московский князь Дмитрий Донской посчитал своим долгом посетить по пути Троицкую обитель и принять напутствие от Сергия. Святой старец, предвидя, что грядущая битва закончится гибелью множества воинов, просил Дмитрия не скупиться – послать множество даров хану и тем купить мир. Князь отвечал, что все это он уже сделал, однако враг от его уступок вознесся еще больше. «Если так, – сказал Сергий, – то его ожидает конечная гибель, а тебя, князь, – милость и слава от Бога. Иди, господин, безбоязненно! Господь поможет тебе на безбожных врагов!» Воодушевленный этими пророческими словами, Дмитрий поспешил вдогонку за своим войском. Весть о том, что московский князь получил от святого Сергия благословение на битву, вскоре облетела все войско и вдохнула мужество во все сердца. В день Куликовской битвы 8 сентября все иноки Троицкого монастыря вместе с самим Сергием ни на минуту не прекращали молитвы за русское воинство. Сам Сергий, как повествуют его жизнеописатели, телом стоял в храме, а духом был на поле боя. Он видел все, что там происходит, и как очевидец рассказывал братии о ходе сражения. Время от времени он называл по именам павших героев и сам произносил за них заупокойные молитвы. Наконец, он возвестил о совершенном поражении врагов. Вскоре это пророчество подтвердилось – на обратном пути Дмитрий заехал в Троицкий монастырь и лично сообщил Сергию о своей победе.
После этих событий авторитет Сергия на Руси сделался непререкаемым. В 1385 г., когда между Дмитрием Донским и рязанским князем Олегом разразилась война, великий князь попросил Сергия принять на себя труд миротворца. Поздно осенью Сергий отправился пешком в Рязань и здесь, по свидетельству летописца, кроткими речами много беседовал с Олегом о душевной пользе, о мире и о любви. Под его влиянием Олег переменил свирепость свою на кротость, утих и умилился душой, устыдясь такого святого мужа, и заключил с московским князем вечный мир В последние годы жизни Сергия его духовная сила достигла чрезвычайной мощи. Ему сообщились все дары Божий: дар чудотворения, дар пророчества, дар утешения и назидания. Для его духовного взора не существовало ни вещественных преград, ни расстояния, ни времени.
Однажды братия видела, как во время литургии Сергию прислуживал Ангел, в другой раз к нему явилась сама Богородица За полгода до кончины подвижник удостоился откровения о времени своего пришествия к Богу Тогда он созвал всю братию и в присутствии всех передал управление обителью своему ученику, преподобному Никону, а сам принял на себя обет безмолвия. Лишь перед самой смертью, в сентябре 1391 г., он опять собрал к себе всех монахов и обратился к ним с последним напутствием. После этого он тихо скончался.
Знавшие его писали позже, что никогда во всю свою жизнь он ни на что не жаловался, ни на что не роптал, не унывал, не скорбел, всегда был спокоен, невзирая на искушения и скорби человеческие.

Сто великих россиян

ВЛАДИМИР МОНОМАХ

admin — Sun, 07 Dec 2008 13:30:52 +0000

Русь сложилась как государство на самой окраине культурно-христианского мира, на границе Европы, за которой простиралось безбрежное море степей, служивших преддверием Азии Эти степи со своим кочевым населением были настоящим бичом для Древней Руси Сначала здесь обитали хазары, потом, после того как Хазарский каганат был разбит в 965 г отцом Владимира Святого Святославом Игоревичем, пришли печенеги С ними в течение всего своего княжения вел упорную войну Владимир В 1036 г Ярослав Мудрый разгромил этих злых хищников под самыми стенами Киева На некоторое время русская степь очистилась от варваров, но вскоре после смерти Ярослава (с 1061 г ) начались непрерывные столкновения с новыми хозяевами степных просторов – половцами Эта борьба стала одним из главных предметов летописных рассказов и богатырских былин Половецкие нападения оставляли по себе в приграничных пределах страшные и разрушительные следы Читая летопись того времени, мы найдем в ней сколько угодно ярких красок для изображения бедствий, какие испытывала Русь со стороны степных варваров Нивы забрасывались, зарастали травою и лесом, там, где паслись стада, – водворялись звери, целые города превращались в пепелища и лишались всех своих жителей Половцы опустошали русские окраины, но умели иногда подкрадываться И к самому Киеву, грабя монастыри прямо под его стенами Огромные опасности постоянно переживала соседняя со степью Переяславская земля по тамошним рекам Трубежу, Супою, Суле, Хоролу происходили чуть не ежегодные, в иные годы неоднократные стычки с половцами В этой постоянной, не прекращающейся ни на один год упорной двухвековой войне постепенно выработался особый быт приграничного населения. Дружинникам здесь приходилось чуть не постоянно, по выражению летописца, держать своих коней за повод в ожидании похода. Именно в этой земле и в этой стихии прошла ббльшая часть жизни знаменитого князя и великого ратоборца Киевской Руси Владимира Всеволодовича Мономаха.
Владимир, прозванный Мономахом, приходился родным правнуком крестителю Руси Владимиру Святому. Его дедом был не менее известный Ярослав Мудрый, а отцом – великий князь Киевский Всеволод Ярославич Мать его принадлежала к древнему греческому роду Мономахов и приходилась дочерью византийского императора Константина IX Мономаха С детства Владимир отличался отчаянным характером. Уже на закате своей жизни в «Поучении детям» он так вспоминал о бурных днях молодости: «Любя охоту, мы часто ловили зверей с вашим дедом. Своими руками в густых лесах вязал я диких коней вдруг по несколько. Два раза буйный вол метал меня на рогах, олень бодал, лось топтал ногами, вепрь сорвал меч с бедра моего. Медведе пронзил седло; лютый зверь однажды бросился и низвергнул коня подо мной.
Сколько раз я падал с лошади! Дважды разбил себе голову, повреждал руки и ногу, не блюдя жизни в юности и не щадя головы своей». Владимир рано привык исполнять сложные, недетские поручения. Будучи всего десяти лет от роду он отправлен был отцом на княжение в далекий Ростов. Затем пошли ратные походы и битвы, которым не было числа.
В октябре 1078 г. Владимир бился на Нежатиной Ниве против своих двоюродных братьев Олега Святославича и Бориса Вячеславича, которых отец его Всеволод лишил волости В этом бою погиб великий князь Изяслав. Отец Владимира Всеволод Ярославич сел в Киеве, а Владимира посадил подле себя в Чернигове. В 1079 г. полоцкий князь Брячислав напал на Смоленск Мономах из Чернигова погнался за ним, но не застал уже под Смоленском, пошел по его следам в Полоцкую волость, повоевал и пожег всю землю Потом в другой раз пошел с черниговцами к Минску, нечаянно напал на город и не оставил здесь, по его собственному выражению, ни челядина, ни скотины. В 1080 г. Владимир усмирял переяславских торков. Но гораздо больше неприятностей доставляли ему половцы, с которыми он имел 12 битв в одно только княжение Всеволода!
В 1081 г. ханы Асадук и Саук воевали под Стародубом. Владимир с черниговцами и ханом Белкатгином напал на них под Новгородом Северским, дружину побил и полон отнял, а вскоре после того, в 1082 г. отправился за Сулу к Прилуку, побил много половцев и среди них двух ханов – Осеню и Сакзю.
В 1093 г. старик Всеволод скончался на руках Владимира. По родовым счетам верховная власть должна была перейти к двоюродному брату Владимира туровскому князю Святополку Изяславичу Ничто, впрочем, не мешало Мономаху уже тогда сесть в столице (Изяслава и его сына в Киеве не любили), но он подумал: «Если сяду на столе отца своего, то придется мне воевать со Святополком, так как стол этот прежде принадлежал отцу его». Рассудив так и не любя усобных войн, он послал за Святополком в Туров, а сам поехал в Чернигов.
С этих пор между русскими и половцами началась большая война. Едва утвердившись в Киеве, Святополк велел перехватать половецких послов и посадить их под замок. Проведав об этом, половцы пошли войной на Русь и осадили Торческ. Святополк одумался, отпустил послов, но половцы не захотели уже мира, а стали наступать, воюя повсюду. Святополк послал к Владимиру Мономаху и стал звать его в поход вместе с собою. Владимир собрал своих воинов и еще послал за братом Ростиславом в Переяславль, ведя и ему помочь Святополку. Князья пошли к Треполю, и все воинство переправилось через Стугну, которая была в это время переполнена водой. Изготовившись к бою, они поставили посередине дружину Ростислава, справа от нее – Святополка, а слева – черниговскую дружину Владимира. 26 мая половцы, в свою очередь построившиеся для решительной битвы, напали на Святополка и врезались в его полк. Сам Святополк держался твердо, но люди его, не выдержав натиска, побежали. После побежал и Святополк, а за ним и все остальные русские полки. Множество воинов перетонуло при этом в Стугне. Утонул и младший брат Мономаха Ростислав. Проливая о нем слезы, Владимир вернулся с остатками своей дружины в Чернигов. Тем временем половцы девять недель осаждали Торческ, потом разделились надвое: одни остались у города, а другие пошли на Киев. Святополк вышел навстречу врагам и 23 июля сразился с ними на Желане. И опять, пишет летописец, побежали русские под натиском поганых, так что мертвых было больше, чем в прежней битве. Святополк прискакал в Киев сам-третей, а половцы вернулись к Торческу. На другой день обессиленные защитники сдались. Половцы взяли город, сожгли его, а людей поделили и увели в степь к семьям и сродникам Святополк же, не имея больше сил вести войну, в 1094 г заключил мир с половцами и взял в жены дочь половецкого хана Тугоркана.
В следующем, 1094 г. старый враг Мономаха Олег Святославич пришел под Чернигов со множеством половцев. Владимир бился с ним восемь дней и не впустил половцев в острог, но, наконец, пожалел христианской крови, горящих сел и монастырей, сказал: «Не хвалиться поганым» – и отдал Олегу Чернигов, а сам пошел на стол отца своего в Переяславль. По выезде из Чернигова в дружине его не было и ста человек, считая жен и детей. С ними поехал Владимир из Чернигова в Переяславль через полки половецкие. Степняки, по словам Владимира, облизывались на них, как волки, но напасть не посмели. Олег сел княжить в Чернигове. Ему нечем было заплатить своим союзникам, и он принужден был отдать им на разорение свою собственную землю, так что половцы опустошили и ограбили в этот год всю окрестную страну.
Жизнь Мономаха в разоренной дотла Переяславской волости начиналась очень трудно, «Три лета и три зимы, – писал он позже, – прожил я в Переяславле с дружиною, и много бед натерпелись мы от рати и от голода» Затем положение стало поправляться. В 1095 г. Владимир убил пришедшего к нему Для переговоров половецкого хана Итларя, а потом вместе со Святополком пошел в степь и напал врасплох на половецкие вежи, захватил много скота, лошадей, верблюдов, рабов и привел их в свою землю В 1096 г Владимир и Святополк начали войну с Олегом Святославичем и выгнали его из Чернигова и Стародуба. Но затем должны были поспешить обратно в свои княжества, которые разорял хан Тугоркан. Владимир с ходу ударил на врага. Половцы бежали, а Тугоркан пал в бою. В то же время другой знаменитый половецкий хан, Боняк, внезапно явился перед Киевом. Кочевники сожгли ближние деревни, монастыри (в том числе Печерский) и едва не въехали в самый город.
Пока князья отражали половцев, Олег бился с сыном Владимировым Изяславом под Муромом. Молодой князь был разбит и пал в бою. Олег взял Суздаль, Ростов, но вскоре старший сын Владимира Мстислав победил Олега под Ростовом, вернул обратно все потерянное, а потом взял Рязань и Муром.
Свершив все это, он стал уговаривать отца помириться с Олегом, и Владимир написал Олегу письмо, предлагая мир. В 1097 г. Святополк и Владимир Мономах собрали всех русских князей в Любече для установления мира. Князья говорили друг другу: «Зачем губим Русскую землю, навлекая сами на себя ссоры? А половцы землю нашу расхищают и радуются, что нас раздирают усобицы. Объединимся же и с этих пор будем чистосердечно охранять Русскую землю. И пусть каждый владеет отчиной своей». На том все князья целовали друг другу крест, поклявшись: «Если теперь кто покусится на чужую волость, да будет против него крест честной и вся земля Русская». Так порешив, все разошлись восвояси. Но мир после этого установился не сразу – еще три года, к великой скорби Владимира, продолжались войны на западе страны, конец которым положил только княжеский съезд 1100 г. в Уветичах.
С окончанием усобиц появилась возможность начать войну против степных хищников. Весной 1103 г. Святополк и Владимир собрались на совет в Долобске. Князья сели в одном шатре со своими дружинами и стали рассуждать о походе в степь. Послали и к черниговским князьям, Олегу и Давыду Святославичам, говоря: «Пойдите на половцев и выйдем живыми либо мертвыми». Давыд послушался княжеского приговора и пришел к Святополку со своей дружиной, а Олег нет.
Собравшись, князья на конях и в ладьях спустились по Днепру за пороги и встали в быстрине у Хортичева острова. Отсюда на конях и пешком русь шла четыре дня до Сутени. Через некоторое время надвинулись на русский стан половецкие полки, и были они, пишет летописец, как лес, так что конца им не было видно, а русь пошла им навстречу, и была великая битва 4 апреля на Сутени, в которой русь одержала полную победу над половцами. Кроме многих простых воинов пали в этот день 20 половецких князей. Русские захватили большую добычу, скот, овец, коней, верблюдов и вежи с имуществом и челядью, и вернулись из похода с полоном и славою великою.
Однако половцы были еще далеко не разбиты. В 1107 г. Боняк захватил конские табуны у Переяславля; потом пришел со множеством других ханов и стал на Суле. Святополк, Владимир, Олег с четырьмя другими князьями ударили на них внезапно с криком; половцы испугались, от страха не могли и стяга поставить и бежали: кто успел схватить лошадь – на лошади, а кто пешком. Князья гнали их до берегов Хорола и взяли неприятельский стан В том же году Мономах и Святополк имели съезды с ханами Аэпой Осеневичем и Аэпой Гиргенивичем, помирились с ними и взяли их дочерей замуж за своих сыновей. В 1110 г. Мономах, Святополк и Давыд Святославич опять ходили на половцев, но поход кончился ничем – князья дошли до Воиня и возвратились назад по причине стужи и конского падежа. Но в следующий, 1111 г. думой и похотением Мономаха князья вздумали биться с половцами на Дону. В поход пошли Владимир Мономах, Святополк и Давыд Святославич со своими сыновьями. 4 марта добрались русские до Хорола и здесь побросали сани, так как обнажилась земля, и дальше пошли пешком и на конях. 24 марта половцы собрали свои полки и пошли в бой. Русские князья, возложив надежду свою на Бога, сказали: «Здесь смерть нам! Станем же твердо». И, попрощавшись друг с другом, разъехались каждый к своему полку. Обе стороны сошлись, началась жестокая битва, и половцы были разбиты вновь, как и восемь лет назад. 27 марта собрались половцы в еще большем количестве, чем накануне, и обложили русские полки. Опять между противниками началась лютая битва, и падали люди с обеих сторон. Наконец, начали наступать Владимир и Давыд со своими полками, а половцы обратились в бегство. Святополк, Владимир и Давыд, прославив Бога, захватили большой полон и воротились восвояси.
Эта победа произвела огромное впечатление на современников. Впервые после хазарской войны Святослава Игоревича русские князья отважились совершить такой далекий восточный поход. И против кого? Против тех страшных врагов, которых Киев и Переяславль не раз видели под своими стенами!
Впервые половцы были побеждены не в волостях русских, не на границах, но в глубине своих владений. Отсюда понятна та слава, которой окружено было у современников имя Мономаха – главного вдохновителя и руководителя этого похода. И долго еще в памяти народа хранилось предание о том, как пил Мономах Дон золотым шеломом и как загнал окаянных агарян за Железные ворота (на Кавказ). И действительно, в последующие годы, вплоть до самой смерти Владимира, не слышно о больших набегах половцев – степняки на время утихомирились и старались жить с Русью в мире.
Этот поход был последним крупным событием в княжение Святополка Изяславича. После Пасхи он разболелся и скончался 16 апреля 1113 г. 17 апреля киевляне устроили вече и послали к Владимиру Мономаху, говоря: «Пойди, князь, на стол отцовский и дедовский». Владимир сильно печалился о смерти Святополка, но не пошел в Киев. (По родовым счетам киевский стол должен был перейти к Давыду Черниговскому, который теперь был старшим среди потомков Ярослава Мудрого.) Киевляне же разграбили двор тысяцкого Путяты, напали на евреев и разграбили их имущество. (Мятеж начался из-за того, что киевляне были сильно притесняемы ростовщиками.) Бояре, боясь, что без князя не справятся с народом, послали еще раз просить к Владимиру: «Пойди, князь, в Киев. Если же не пойдешь, то много зла произойдет. Не только Путятин двор, или сотских, или евреев пограбят, но нападут еще и на невестку твою, и на бояр, и на монастыри». Услышав это, Владимир отправился в Киев и сел на столе отцовском и дедовском. Все люди были рады этому, и мятеж утих. Желая облегчить судьбу малоимущих, Мономах собрал на Берестовском дворе знатнейших бояр и тысяцких и, после совета с ними, определил, что заимодавец, взяв три раза с одного должника так называемые третные росты (проценты), лишался уже и остальных своих денег (или капитала).
Прокняжив после этого в столице 13 лет, Владимир скончался 19 мая 1125 г. и был погребен в Киевской Софии рядом с фобом отца. И современ»ики, и потомки весьма прославляли его имя, ибо это был князь грозный для врагов и много потрудившийся за Русскую землю. Сам Мономах писал в своем «Поучении»: «Всех походов моих было 83, а других маловажных не упомню. Я заключил с половцами 19 мирных договоров, взял в плен более 100 лучших их князей и выпустил из неволи, а более двухсот казнил и потопил в реках».

Сто великих россиян

ИВАН ВЕЛИКИЙ

admin — Sun, 07 Dec 2008 13:27:12 +0000

В правление московского князя Ивана Третьего, прозванного в наших летописях Великим, были разрешены две важнейшие национальные задачи, составлявшие весь смысл предшествовавшей русской истории было завершено собирание русских земель вокруг Москвы и был положен конец двухвековой татарской зависимости За сорок лет, в течение которых Иван находился у власти, Русское государство претерпело такие значительные перемены, что уже современники ясно осознавали переломный характер его правления, которое началось фактически в одной стране, а закончилось совсем в другой Ивана Великого, таким образом, с полным правом можно назвать последним князем удельной Руси и первым государем единой России В 1462 г, когда умер старый московский князь Василий Темный и престол перешел его 22-летнему сыну Ивану, Русская земля распадалась на множесгво мелких и крупных политических миров, независимых друг от друга, и среди этих миров Московское княжество было даже не самым крупным и не самым многолюдным На севере московская волость граничила с независимым княжеством Тверским, еще далее на север и северо-восток за Волгой владения московского князя соприкасались или перемежались с владениями новгородскими, ростовскими и ярославскими Весь север Восточно-Европейской равнины занимала Новгородская область, которая по своей площади значительно превосходила МосковскуюК ней на юго-западе, со стороны Ливонии, примыкала маленькая область другого вольного города, Пскова На западе государство Ивана граничило с Литвой, включавшей в себя южные и западные области прежней Киевской Руси с городами Полоцком, Смоленском, Киевом и Черниговом По среднему течению Оки, между Калугой и Коломной, Московское княжество граничило с великим княжеством Рязанским Далее на юг обширное степное пространство, тянувшееся до берегов Черного, Азовского и Каспийского морей, оставалось под властью татар, отдельные ханства которых находились в Крыму и на нижней Волге (это были Крымское ханство Гиреев, Астраханское ханство и Большая Орда) На востоке, за средней и верхней Волгой, господствовали татары Казанского царства, а также вятчане, которые мало слушались московского князя, хотя Вятка и числилась у него в подданстве Город Москва в середине XV века находился вблизи трех окраин княжества на севере верстах в 80 начиналось княжество Тверское, наиболее враждебное Москве из русских княжеств, на юге верстах в 100 по берегу средней Оки шла сторожевая линия против самого беспокойного врага – татар, на западе верстах в 100 с небольшим за Можайском в Смоленской области стояла Литва, самый опасный из тогдашних врагов Москвы Собственно Московская область тоже не находилась еще целиком во власти великого князя – внутри нее было выделено четыре удела для братьев Ивана Третьего и верейский удел для его дяди Михаила В этом многоликом окружении и начал свою деятельность молодой Иван Несмотря на юность он был уже человек много повидавший, со сложившимся характером и готовый к решению трудных государственных вопросов Он имел крутой нрав и холодное сердце, отличался рассудительностью, властолюбием и умением неуклонно идти к избранной цели Процесс объединения при нем значительно ускорился Уже в 1463 г под нажимом Москвы уступили свою вотчину ярославские князья – все они били Ивану челом о принятии их на московскую службу и отреклись от своей самостоятельности Вслед за тем Иван начал решительную борьбу с Новгородом Здесь издавна ненавидели Москву, но самостоятельно вступать в войну новгородцам казалось опасным Поэтому они пригласили на княжение литовского князя Михаила Олельковича Вместе с тем заключен был и договор с польским королем Казимиром, по которому Новгород поступал под его верховную власть, отступался от Москвы, а Казимир обязывался охранять его от нападений великого князя Узнав об этом, Иван Третий отправил в Новгород послов с кроткими, но твердыми речами Послы напоминали, что Новгород – отчина Ивана, и он не требует от него больше того, что требовали его предки Однако мирные речи не возымели действия – новгородцы выгнали московских послов с бесчестием Таким образом, надо было начинать войну 13 июля 1471 г на берегу реки Шелони новгородские полки были наголову разбиты московскими Иван, прибывший уже после битвы с главным войском, двинулся добывать сам Новгород Между тем из Литвы не было никакой помоЩи Народ в Новгороде заволновался и отправил своего архи]
]>

ИВАН КАЛИТА

admin — Sun, 23 Nov 2008 09:04:49 +0000

XIII и XIV столетия – первые века татарского ига – были едва ли не самыми тяжелыми в русской истории. Татарское нашествие сопровождалось страшным опустошением страны. Старинные приднепровские области Руси, некогда столь густо заселенные, надолго превратились в пустыню со скудными остатками прежнего населения Большая часть народа была либо перебита, либо уведена в плен татарами, и путешественники, проезжавшие через Киевскую область, видели лишь бесчисленное количество человеческих костей и черепов, разбросанных по полям. Сам Киев после разгрома 1240 г. превратился в ничтожный городок, в котором едва насчитывалось 200 домов В таком запустении эта земля оставалась до половины XV столетия.
Северо-Восточная Русь, хотя пострадала от нападения ничуть не меньше, сумела оправиться от него гораздо скорее. Даже в самое темное лихолетье жизнь не замирала тут ни на мгновение. Одним из важных последствий татарского нашествия стало быстрое дробление прежде единой Владимиро-Суздальской волости. Еще после смерти Всеволода Большое Гнездо (младшего брата Андрея Боголюбского) она распалась на пять удельных княжеств. Владимирское, Ростовское, Переяславское, Юрьев-Польское и Стародубское. При внуках Всеволода это дробление продолжилось, и мы видим уже двенадцать удельных княжеств» так из Владимирской области выделились Суздальская, Костромская и Московская; из Ростовской – Ярославская и Углицкая, из Переяславской – Тверская и Галицкая. Дальше это дробление продолжилось во все возрастающей прогрессии Например, от Суздальского княжества отделилось Нижегородское, от Ростовского – Белозерское и т.д В результате к началу XIV века на месте прежде единой Северо-Восточной Руси существовало уже несколько десятков мелких уделов, в каждом из которых утвердилась своя княжеская династия Постоянная вражда между ними не позволяла вести хоть сколько-нибудь успешную борьбу с татарами, которые чувствовали себя здесь полными хозяевами Стольный город Владимир в этих обстоятельствах почти потерял признаки первенства. Получая от хана ярлык на великое княжение, князья не обязаны были пребывать во Владимире; они могли быть великими князьями и жить в своих прежних уделах. Однако титул великого князя далеко не был пустым звуком – от того, какая из княжеских ветвей удерживала его за своим потомством, зависело в конечном итоге, какой из северных русских городов мог стать тем центром, вокруг которого объединится страна. И точно так же, как прежде на юге вся политическая борьба вращалась вокруг права обладать киевским столом, так и теперь она развернулась за право получить ханский ярлык и именоваться великим князем Владимирским. Особенно ожесточенной сделалась борьба в начале XIV века, когда открылась многолетняя война между двумя линиями потомков Всеволода Больше шое Гнездо – князьями Тверскими и Московскими. 1 Городок Москва возник среди лесистой и болотистой местности на Боровицком холме, высоко поднимавшемся над слиянием рек Москвы и Неглинной. В летописи он впервые упомянут под 1147 г. В то время это был, видимо1 еще не город, а сельская княжеская усадьба суздальского князя Юрия Долгорукого. Об укреплении Москвы стенами летописец говорит под 1156 г. Кремлевский холм, покрытый густым хвойным лесом, в то время весьма ощутимо выделялся среди окружающего ландшафта (уровень воды в Москве-реке был на 2-3 м ниже современного, подножие холма не скрывала подсыпка набережных, вершина не была срезана, да и вокруг не было крупных сооружений).
Место это было людное, по Москве-реке шла бойкая торговля, поэтому у стен Кремля очень рано стал развиваться посад Сначала он занимал узкий «подол» холма вдоль Москвы-реки, а потом, повернув на гору, занял междуречье Москвы-реки и Неглинной.
Как городок новый и далекий от суздальских центров – Ростова и Владимира – Москва позднее других могла стать стольным городом особого княжества. И действительно, в течение долгого времени здесь незаметно постоянного княжения. Только при правнуках Всеволода Большое Гнездо, по смерти Александра Невского, в Москве в 1263 г. появился свой князь – малолетний сын Невского Даниил. Так было положено начало Московскому княже* ству и династии Московских князей. Даниил сделал первый шаг к возвышению своей фамилии: в 1301 г. он хитростью и коварством отобрал у рязанской го князя Коломну, а в следующем году получил по наследству главный удел своего отца – княжество Переяславское. Потомки продолжали его политику, потихоньку прибирая к рукам соседние земли и округляя свои владения. Возникает естественный вопрос: чем должны мы объяснять их неизменный и твердый успех? Увы, даже при очень большом желании нельзя увидеть в этих деятелях больших личных достоинств. Первые московские князья, по словам Ключевского, не имели никакого блеска, никаких признаков героического или нравственного величия. Никогда не блистали они ни крупными талантами, ни яркими доблестями. По своим личным качествам это были более чем средние политики, отличавшиеся, впрочем, большой ловкостью и умелой угодливостью. Но как раз таких деятелей и требовала эпоха!:
«У каждого времени, – писал Ключевский, – свои герои, ему подходящие, а XIII и XIV вв были порой всеобщего упадка на Руси, временем узки? чувств и мелких интересов, мелких, ничтожных характеров… В летописи этого времени не услышим прежних речей о Русской земле, о необходимости оберегать ее от поганых, о том, что не сходило с языка южнорусских князей и летописцев XI-XII вв. Люди замыкались в кругу своих частных интересов и выходили оттуда только для того, чтобы попользоваться за счет других. А когда в обществе падают общие интересы… положением дел обыкновенно овладевают те, кто энергичнее других действует во имя интересов личных..
Московские князья были именно в таком положении Потому они лучше других умели приноровиться к характеру и условиям своего времени и решительнее стали действовать ради личного интереса» «Однако условия жизни, – добавляет далее Ключевский, – нередко складываются так своенравно, что крупным людям приходится размениваться на мелкие дела.. а людям некрупным, подобно князьям Московским, приходится делать большие».
Ирония истории состоит в том, что личная доблесть, высокие добродетели и гражданское чувство, которых не находим мы ни у Даниила, ни у детей его, ни у внуков, в гораздо большей степени были свойственны их противникам – первым князьям Тверским. На стороне тверских князей кроме того было право, то есть все средства юридические и нравственные. На стороне же московских князей не было никакого права, ни нравственного, ни юридического, но зато были деньги и умение пользоваться обстоятельствами, то есть средства материальные и практические. Напрасно несчастный тверской князь Александр призывал свою братию, русских князей, «друг за друга и брат за брата стоять, а татарам не выдавать и всем вместе противиться им, оборонять Русскую землю и всех православных христиан». Подобные чувства в это время не находили никакого отклика в московских князьях. Они вовсе не думали о борьбе с татарами и считали, что на Орду гораздо выгоднее действовать угодничеством и деньгами, чем оружием и силой. На протяжении нескольких поколений они усердно ухаживали за татарскими ханами и сумели в конце концов сделать их орудием своих замыслов. Никто чаще их не ездил на поклон к ханам, никто не был в Орде более желанным гостем, чем богатый московский князь, и никто лучше него не умел оговорить и оклеветать перед татарами своих соотечественников русских князей Такова была причина, положившая начало возвышению и процветанию Москвы И все-таки кого же из двух противников – Тверь или Москву – нам следует признать более правым в этом историческом споре? Вывод, увы, совершенно однозначен: неизбежный ход событий подтвердил в конечном итоге правоту Москвы. В то время как строптивая Тверь раз за разом испытывала все ужасы татарских нашествий, Московская волость, избавленная от набегов, богатела и набиралась сил. И когда этих сил оказалось достаточно, тогда и среди московских князей нашелся свой доблестный герой, который сумел вывести Русскую рать на Куликово поле. Поэтому не отважный Михаил Тверской и не его сын Александр, а коварный Юрий Московский и его лукавый брат Иван Калита заслужили в нашей истории славу «собирателей» русских земель Столкновения между Москвой и Тверью начались в 1304 г. после смерти великого князя Владимирского Андрея Александровича. По прежнему обычаю старшинство между северными князьями принадлежало Михаилу Ярославичу Тверскому. Однако место родовых споров между князьями заступило теперь соперничество по праву силы. В Москве тогда правил старший сын Даниила Александровича Юрий Данилович. Он был так же силен, как Михаил Тверской, если не сильнее его, и потому считал себя вправе быть ему соперником. Когда Михаил отправился в Орду за ярлыком, то и Юрий поехал туда же тягаться перед ханом. Но ярлык все равно достался тверскому князю.
Однако Юрий не успокоился. В 1315 г. он уехал в Орду и прожил там два года.
За это время он сумел сблизиться с семейством хана Узбека и женился на его сестре Кончаке, которую при крещении назвали Агафьей. В 1317 г. он возвратился на Русь с сильными татарскими послами. Главным из них был Кавгадый.
Войска Юрия пошли в Тверскую волость и сильно опустошили ее. В 40 верстах от Твери при селе Бортеневе произошел жестокий бой, в котором Михаил одержал полную победу. Юрий с небольшой дружиной успел убежать в Новгород, но жена его, брат Борис, многие князья и бояре остались пленными в руках победителя. Кончака-Агафья так и не возвратилась после этого в Москву: она умерла в Твери, и пронесся слух, что ее отравили. Этот слух был выгоден Юрию и опасен для Михаила. Явившись к Узбеку, Кавгадый и Юрий оклеветали Михаила и представили его поведение в самом невыгодном свете. Хан был в гневе и велел звать Михаила в Орду. В сентябре 1318 г. Михаил добрался до устья Дона, где в это время кочевала Орда. Полтора месяца он жил спокойно, потом Узбек велел судить его. Ордынские князья, основываясь главным образом на показаниях Кавгадыя, признали Михаила виновным. В конце ноября он был казнен.
В 1320 г. Юрий возвратился в Москву как победитель. Он вез ярлык на великое княжение и тело своего врага. Оба сына Михаила и бояре его вернулись на Русь пленниками. Стремясь до конца использовать выгоду своего положения, Юрий вернул родным тело Михаила только после заключения выгодного для себя мира с Тверью. В 1324 г. сын казненного Дмитрий отправился к Узбеку и, видимо, сумел показать неправду Юрия и невинность Михаила. Хан дал ему ярлык на великое княжение. В то же время ханский посол явился к Юрию звать его для разбирательства. Дмитрий не хотел пускать соперника одного к хану, зная его изворотливость, и сам поспешил следом.
Подробности встречи двух врагов неизвестны. Летописец сообщает только, что Дмитрий убил Юрия и позже сам был казнен по приказу Узбека.
При таких обстоятельствах началось княжение младшего брата Юрия – Ивана Даниловича Калиты. (Свое прозвище Иван, вероятно, получил от привычки носить с собой постоянно кошелек с деньгами для раздачи милостыни.) Он долго оставался в тени при старшем брате, но когда последнего не стало, успешно продолжил его политику. Восемнадцать лет правления Калиты были эпохой невиданного усиления Москвы и ее возвышения над остальными русскими городами. Главным средством к этому опять же было особенное умение Ивана ладить с ханом. Он часто ездил в Орду и приобрел полное расположение и доверие Узбека. В то время как другие русские земли страдали от татарских вторжений и постоев, а кроме того подвержены были другим бедствиям, владения князя Московского оставались спокойными, наполнялись жителями и, сравнительно с другими, находились в цветущем состоянии.
«Перестали поганые воевать русскую землю, – говорит летописец, – перестали убивать христиан; отдохнули и опочили христиане от великой истомы и многой тягости, и от насилия татарского; и с этих пор наступила тишина по всей земле».
Город Москва расширился и укрепился Это видно по тому, что при Иване был сооружен новый дубовый Кремль. Вокруг столицы одно за другим возникали села. Увеличивались пределы и самого княжества. При начале правления Калиты его владения состояли только из пяти или семи городов с уездами. То были: Москва, Коломна, Можайск, Звенигород, Серпухов, Руза, Радонеж и Переяславль. Однако имея в своих руках значительные материальные средства, Иван скупил огромное количество земель в разных местах, около Костромы, Владимира, Ростова, на реке Мете, Киржаче и даже в Новгородской земле, вопреки новгородским законам, запрещавшим князьям покупать там земли. Он заводил в Новгородской земле слободы, населял их своими людьми и таким образом имел возможность внедрять свою власть и этим путем. Помимо многих сел он сумел приобрести даже три удельных города с их округами: Белозеро, Галич и Углич. Слух о богатстве московского князя расходился по соседним волостям. Бояре оставляли своих князей, переходили на службу к Калите и получали от него земли с обязанностью службы; за боярами следовали вольные люди, годные к оружию. Иван заботился о внутренней безопасности, строго преследовал и казнил разбойников и воров, и тем самым давал возможность ездить торговым людям по дорогам. Он сумел также придать Москве особенное нравственное значение переводом в нее митрополичьей кафедры из Владимира. Иван приобрел такое расположение митрополита Петра, что этот святитель живал в Москве больше, чем в других местах. Здесь же он умер и был пофебен. Гроб святого мужа был для Москвы так же драгоценен, как и пребывание живого святителя: выбор Петра казался внушением Божьим, и новый митрополит Феогност уже не хотел оставить гроба и дома чудотворца. Другие князья хорошо видели важные последствия этого явления и сердились, но поправить дела в свою пользу уже не могли В продолжение всего своего княжения Калита ловко пользовался обстоятельствами, чтобы, с одной стороны, увеличить свое владение, а с другой – иметь первенствующее влияние на князей в прочих русских землях. В этом более всего помогла ему начавшаяся вражда между Тверью и Ордой. Княживший в Твери после смерти Дмитрия князь Александр Михайлович принял в 1327 г. участие в народном восстании, во время которого тверичи убили татарского посла Чолкана и всю его свиту.
Узбек, узнав об участи Чолкана, очень рассердился. По одним известиям он сам послал за московским князем, а по другим – Калита поехал в Орду без зова, торопясь воспользоваться тверским происшествием. Узбек дал ему ярлык на великое княжение и 50 000 войска Присоединив к себе еще князя Суздальского, Калита пошел в Тверскую волость; татары пожгли города и села, людей повели в плен и, по выражению летописца, «положили пусту всю землю Русскую». Спаслись только Москва да Новгород, который дал татарским воеводам 2000 гривен серебра и множество даров. Александр бежал в Псков Его брат Константин, управляя разоренной Тверской землею, был лринужден во всем угождать московскому князю, любимцу хана Князья других русских земель поставлены были в такое же положение. Одну из своих Дочерей Иван отдал за Василия Давыдовича Ярославского, а другую – за Константина Васильевича Ростовского и самовластно распоряжался уделами своих зятьев В 1337 г Александр Тверской помирился с ханом и получил обратно свое княжество Это был сильный удар по могуществу Москвы Но уже через два года Иван поехал в Орду с доносом на своего врага Как не раз уже бывало, оговорам московского князя поверили безоговорочно Тверской князь получил приказ явиться в Орду Александр поехал, уже сознавая, что судьба его решена И действительно – и он сам, и его сын Федор были казнены Калита вернулся в Москву в великой радости, послал в Тверь, приказал снять и привезти в Москву колокол с тамошней церкви святого Спаса По понятиям того времени это было очень чувствительное унижение, недвусмысленно свидетельствующее о том, что в соперничестве двух городов Москва получила полное торжество над своим противником Умер князь Иван Калита 31 марта 1340 г

Источник: Сто великих россиян

Князь Дмитрий (Дмитрий Донской)

admin — Tue, 23 Jan 2007 11:37:56 +0000

1. Борьба за великое княжение между наследником Дмитрием и суздальско-нижегородским князем Дмитрием Константиновичем
2. Стремление Дмитрия к единовластию
3. Каменный Кремль
4. Утверждение порядка внутри страны
5. Литовские нашествия
6. Набеги татар и первая победа над ними
7. Нашествия Мамая. Куликовская битва
8. Утверждение нового порядка наследования

Последний сын Калиты Иван Красный, умер, когда его наследнику Дмитрию исполнилось 9 лет. Малолетством московского князя поспешил воспользоваться суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович четвероюродный дядя Дмитрия.

Однако кроме московских князей в закреплении великого княжения за московской династией было заинтересовано московское боярство. Существовавшее при малолетнем князе боярское правительство во главе с митрополитом Алексием путем дипломатических переговоров в Орде и военного нажима на суздальско-нижегородского князя добилось от него отказа от великого княжения в пользу князя Дмитрия Ивановича.

Дмитрий Иванович, удостоенный великокняжеского сана ханом Мурутом, желая господствовать безопаснее, искал благосклонности и в другом хане, Авдуле, также имевшем большое влияние в Орде. Посол этого хана явился с милостивою грамотою, и Дмитрий должен был вторично ехать во Владимир, чтобы принять её согласно с древними обрядами. Политикой угодничества обоим ханам Великий Князь оскорблял того и другого. Поэтому он утратил милость сарайского хана и, возвратясь в Москву, узнал, что Дмитрий Константинович опять занял Владимир, ибо Мурут прислал ему ханский ярлык на великое княжение. Но юный внук Калиты осмелился презреть его, выступил с полками и через неделю изгнал Дмитрия Константиновича из Владимира.

Между тем в Сарае один хан сменил другого. Преемник Мурута, Азис, также думал низвергнуть Дмитрия, и Дмитрий Константинович снова получил ханскую грамоту на великое княжение. Но, видя свою слабость, он предпочёл дружбу Дмитрия Московского милости Азиса и отказался от достоинства великокняжеского.

Великий Князь решил искоренить систему уделов. Он хотел править единовластно. Отнимая уделы дальних князей, Дмитрий не хотел поступать так с ближними, и Московское княжество оставалось ещё раздробленным. Так Дмитрий Иванович с двоюродным братом своим, Владимиром Андреевичем, заключил договор о том, что Владимиру разрешается править уделом своего отца, но он обязан подчиняться Великому Князю.

Несколько лет спустя в Москве произошёл пожар, названный великим пожаром Всесвятским, потому что начался в церкви Всех Святых. За два часа огонь уничтожил Кремль, Посад, Загородье и Заречье. Видя насколько ненадежны деревянные укрепления, Великий Князь решил строить каменный Кремль и заложил его весною в 1367 году. Надлежало принять меры для безопасности отечества и столицы, когда Россия уже явно действовала против своих тиранов. Князь Олег разбил ордынского мурзу Тагая, разграбившего Рязань, а Дмитрий Нижегородский с братом своим, Борисом, наказал другого монгольского хана, Булат-Темира, разорившего сёла Бориса.

Великий Князь, готовясь к решительной борьбе с Ордою, старался утвердить порядок внутри страны. Узнав о своевольстве новгородцев, разорявших сибирские народы, Дмитрий объявил им гнев, но правительство нашло способ умилостивить Великого Князя.

В то время происходили междоусобия тверских князей. Василий Михайлович Кашинский враждовал с племянником, Михаилом Александровичем, из-за области умершего Симеона Константиновича. Для решения этого спора они обратились к Великому Князю. Дмитрий поддержал Василия Михайловича. Михаил уехал в Литву к своему покровителю Ольгерду Литовскому, женатому на его сестре. Пользуясь его отсутствием, Василий с московскою ратью опустошили область Михаила. Но Михаил привел литовское войско, взял Тверь и изгнал дядю. Советники Дмитрия, боясь замыслов Михаила, который назвался Великим Князем Тверским и хотел восстановить независимость своей области, употребили хитрость: Михаил был приглашен в Москву для решения спора между тверскими князьями. Ему гарантировали безопасность.

Приехав в Москву, Михаил был взят под стражу. Но приезд ханского вельможи, Карача, заставил советников Дмитрия освободить князя.

Надлежало довершить оружием то, что начали коварством.

Василий Кашинский умер, Великий Князь, как бы желая только защитить сына его, Михаила, от притеснений, послал войско в Тверь, а Михаил Александрович ушел к Ольгерду. Литва в то время тоже беспокоила Россию. Литовские полки взяли Ржев. Но юный князь Владимир Андреевич изгнал литовцев из города. При этих обстоятельствах Ольгерд должен был вступиться за шурина, который предлагал ему идти прямо к Москве и смирить Великого Князя. Собрав многочисленные полки, Ольгерд выступил к пределам России.

К литовскому войску присоединился смоленский князь с дружиною. О цели похода не знал никто, потому что Ольгерд умел хранить тайну. Замыслы литовцев стали ясны Дмитрию тогда, когда завоеватель был уже у самых границ. Великий Князь отправил гонцов во все области для собрания войска, желая остановить неприятеля. Ольгерд спешил к Москве. Великий Князь, велев обратить в пепел окрестные здания, укрылся в Кремле. Три дня Ольгерд стоял под стенами, грабил церкви, монастыри, не приступая к городу. Каменные стены и башни устрашали его, а зимние морозы не позволяли заняться осадою.

Ольгерд удалился, унося богатую добычу. Великое княжество не видало подобных ужасов в течение сорока лет и поняло, что не одни татары могут разрушить страну.

Потрясённая нашествием Литвы Москва нуждалась в передышке. Поэтому Великий Князь возвратил Михаилу спорную область Симеона Константиновича, но не замедлил снова объявить ему войну, принудил его вторично бежать в Литву, взял Зубуев, Микулин и пленил множество людей, чтобы ослабить опасного противника. Раздражённый бедствием своего невинного народа, Михаил решил свергнуть Дмитрия посредством татар.

В то время Мамай соединил так называемую Золотую, или Сарайскую, Орду, где царствовал Азис, и свою Волжскую, объявил ханом Мамант-Салтана и господствовал под его именем. Он был недоволен Дмитрием и, выслушав Михаила, дал ему грамоту на сан Великого Князя. Но времена безмолвного повиновения миновали, русские конные отряды спешили занять все пути, чтобы схватить тверского князя, и Михаил едва мог пробраться в Вильну.

Жена Ольгерда, сестра Михаила, ходатайствовала за брата, а Дмитрий послал московских воевод осаждать Брянск и тревожить владения союзника Литвы, князя Смоленского. Поэтому Ольгерд решил вторично идти к Москве, тем более, что болота и реки замёрзли от первого зимнего холода. Войско не останавливалось почти ни днём, ни ночью, и в исходе ноября подошло к Волоколамску. Три дня пытались литовцы взять эту деревянную крепость, но не смогли. Ольгерд решил не терять понапрасну время и двинулся дальше. 6 декабря Ольгерд расположился станом близ Москвы. Восемь дней он разорял окрестности, сжёг Загородье, часть Посада и вторично не решился приступить к Кремлю, где находился сам Дмитрий.

В это время брат Дмитрия, Владимир Андреевич, стоял в Перемышле с сильными полками, а князь Владимир Дмитриевич Пронский вел к Москве рязанское войско. Ольгерд испугался и потребовал мира. Великий Князь охотно заключил с ними перемирие до июля.

Оставленный зятем, Михаил вторично обратился к Мамаю и выехал из Орды с новым ярлыком на Великое Княжение Владимирское. Хан предлагал ему даже войско, но князь не хотел подвергнуть Россию опустошениям и заслужить справедливую ненависть народа. Он взял только ханского посла с собою. Узнав о том, Дмитрий во всех городах Великого Княжества обязал бояр и чернь поклясться быть ему верным и вступил в Переславль Залесский. Тщетно Михаил надеялся преклонить к себе граждан владимирских. Тщетно посол звал Дмитрия во Владимир слушать грамоту хана. Великий Князь ответил, что не признает Михаила Великим Князем и не пустит его в столицу, а для посла путь свободен. Наконец татарский вельможа, вручив ярлык Михаилу, уехал в Москву, где был осыпан дарами.

Сильный Мамай не мог простить Дмитрию двукратное ослушание, имея тогда сильное войско. Великий Князь долго советовался с боярами и с митрополитом: надлежало или немедленно восстать против татар, или прибегнуть к старинному унижению, к дарам и лести. Успех великодумной смелости казался еще сомнительным. Поэтому избрали старое средство, и Дмитрий без сомнения, зная расположение Мамая – решился ехать в Орду.

В конце осени Великий Князь вернулся в Москву. Мамай, не предвидя в нем будущего грозного противника, принял Дмитрия ласково, утвердил его на Великом Княжении и согласился брать дань гораздо умеренней прежней. Эта мелочь была удивительной, но татары уже чувствовали силу московских князей и тем дороже ценили покорность Дмитрия. В Орде находился сын Михаила, Иван, удержанный там за 10000 рублей, которые Михаил должен был хану. Дмитрий, желая иметь столь важный залог в своих руках, выкупил Ивана и привез с собой в Москву. Но, согласно с правилами чести, Иван был освобожден как скоро отец заплатил Дмитрию означенное количество серебра.

Через некоторое время появился новый неприятель, который хотя и не думал свергнуть Дмитрия с престола Владимирского, однако ж всеми силами противоборствовал его системе единовластия, ненавистной для удельных князей. Это был Олег Рязанский. Озабоченный другими делами Дмитрий жил с ним мирно. Не опасаясь уже ни Литвы, ни татар, Великий Князь скоро нашёл причину объявить войну Олегу. Воевода Дмитрий Михайлович Волынский, с сильными московскими полками вступил во владения Олега и встретился с его полками, не менее многочисленными. Московская рать разбила рязанцев наголову. Олег едва ушёл. Великий Князь отдал Рязань Владимиру Дмитриевичу Пронскому, согласному зависеть от его верховной власти. Но любимый народом Олег скоро изгнал Владимира и снова завоевал все свои области, а Дмитрий, встревоженный иными, опаснейшими врагами, примирился с ним до времени.

Михаил, все ещё имея тесную связь с Литвою, убеждал Ольгерда действовать с ним заодно против Великого Князя. Михаил говорил, что рано или поздно Дмитрий отомстит ему за двукратную осаду Москвы и захочет возвратить отечеству прекрасные земли, отторженные Литвой от России. Вечный мир, клятвенно утверждённый в Москве литовскими послами произвел единственно то, что Ольгерд не захотел сам предводительствовать войсками, а послал брата своего Кестутия. Не уступая Ольгерду ни в скорости, ни в тайне воинских замыслов, Кестутий весной внезапно осадил Первославль. В такое время, когда, когда едва сошёл снег и глубокие реки находились в полном разливе, никто не ожидал неприятеля внутри России. Впрочем, литовское нападение было одним быстрым набегом. Кестутий выжег предместье, но снял осаду и соединился с войском Михаила, который опустошил сёла вокруг Дмитрова, взяв выкуп с города. Обе рати двинулись к Кашину, истребили селения вокруг него и также взяли дань с граждан. Дальше враг направился к Торжку. Жители города, давшие клятву быть верными Дмитрию, отказались принять к себе тверского наместника. За это город был обращён в пепел. Набег Кестутия, нарушивший мирный договор между Литвой и Россией, должен был иметь последствия и Ольгерд хотел опередить Дмитрия; зная путь к его столице, Ольгерд с многочисленным войском устремился к ней, рассчитывая застать Великого Князя врасплох. Но на подступах к Москве он был встречен русскими полками. Российское войско встало против Литовского, готовое к бою. Между двумя станами находился крутой овраг. Ни те, ни другие не хотели сойти вниз, чтобы начать битву и несколько дней миновало в бездействии. Этим воспользовался Ольгерд для предложения мира. С обеих сторон желали этого. Если бы россияне одержали верх, то литовцы, удаленные от своих границ могли быть истреблены.

Если бы Ольгерд победил, то Дмитрий предал бы ему Россию в жертву. Зная, что так называемый «вечный мир» – пустое слово, было заключено перемирие от 1 августа до 26 октября.

Ольгерд решил не нарушать перемирия и два года не беспокоил Россию.

Иная опасность для России исходила от берегов Волги.

Вопреки слову, данному ханом, послы Мамая, приехав в Нижний Новгород с воинскою дружиною, оскорбили тамошнего князя. За это они были убиты народом. Гордый Мамай не стерпел такой явной дерзости и послал войско опустошить нижегородскую область, берега Киши и Пьяны.

Эта месть не могла удовлетворить гнев Мамая. Он клялся погубить Дмитрия, и российские мятежники взялись помогать ему в этом. Михаил Тверской отправил послов к хану, а сам ездил в Литву и, возвратясь в Тверь, получил из Орды грамоту на Великое Княжение. Мамай обещал ему войско, Ольгерд также.

Не дав им времени исполнить столь нужное обещание, легкомысленный тверской князь объявил Дмитрию войну. Великий Князь проявил необыкновенную деятельность, предвидя, что он в одно время может иметь дело и с тверитянами, и с татарами. Его гонцы скакали из области в область, вслед за ними выступали полки. Собралось многочисленное войско. Все удельные и московские князья находились под его знамёнами.

Дмитрий, взяв Микулин, 5 августа осадил Тверь. Все области Михаила были разорены московскими воеводами. Михаил все ещё надеялся на помощь литовцев, но они, узнав о силе Дмитрия, возвратились назад. Михаилу оставалось умереть или смириться. Он избрал последнее. Знатнейшие тверские бояре пришли в стан к Дмитрию, требуя милости и спасения.

Великий Князь проявил умеренность, предписав Михаилу не тягостные условия. Главным из них было следующее: тверской князь должен повиноваться московскому князю и никогда не искать Великого Княжения Владимирского. Михаил обязуется отказаться от союза с Ольгердом, если Литва объявит войну какому-либо русскому князю.

Великий Князь, распустив часть войска, послал другую на болгаров с воеводою, князем Дмитрием Михайловичем Волынским.

Казанская Болгария, еще прежде России покорённая Батыем, с того времени зависела от Орды, и жители смешались с татарами. Новый поход россиян в эту землю имел важнейшую цель. Великий Князь, уже явный враг Орды, хотел подчинить себе Болгарию.

Войско российское, истребив огнем болгарские села, заставило двух болгарских ханов, Осана и Махмат-Салтана, покориться Великому Князю. Ободрённая этим успехом, Россия готовилась к дальнейшим подвигам.

Мамай отлагал до удобнейшего времени действовать всеми силами против Великого Князя, так как в Орде свирепствовала язва. Однако ж он не упускал случая вредить россиянам. Соседи нижегородской области, Мордва, взялись указать татарам безопасный путь в её пределы. Дмитрий Суздальский известил об этом Великого Князя, который немедленно собрал войско защитить тестя, но долго ждав золотоордынцев и надеясь, что они раздумали идти к Нижнему, послал воевод своих гнаться за ними, а сам возвратился в столицу.

Поверив слухам, что татары далеко, войска остановились на берегу реки Пьяны. Дружины вели себя беспечно. Ловили зверей, пировали. Монголы тайно подошли к русским войскам и с пяти сторон ударили столь внезапно и быстро, что никто не успел приготовиться к бою и в общем смятении все бежали к реке Пьяне. Погибло множество воинов. Татары, одержав совершенную победу, на третий день подошли к Нижнему Новгороду.

Князь Дмитрий Константинович ушёл в Суздаль, а жители спасались в лодках вверх по Волге. Неприятель, умертвив всех, кого мог захватить, сжёг город и удалился, таким образом наказав его за убийство послов Мамая.

В то же время монголы взяли Рязань. Князь Олег едва смог спастись. Но татары желали только грабить и жечь. Они мгновенно приходили, мгновенно и скрывались. Нижегородская и рязанская области были усыпаны пеплом. Чтобы довершить бедствие Нижнего Новгорода, мордовские хищники по следам татар начали злодействовать в этой области, но князь Борис Константинович настиг их, когда они уже возвращались с добычею, и потопил в реке Пьяне. В следующую зиму он вместе с племянником и воеводою Великого Князя опустошил всю землю Мордовскую, истребляя жилища и жителей.

Эта бесчеловечная месть снова возбудила гнев Мамая, так как мордовская земля находилась под властью хана. Нижний Новгород, едва возникнув из пепла, вторично был взят татарами. Они сожгли город, опустошили область и, выходя за пределы России, соединились еще с другим войском, посланным Мамаем на самого Великого Князя.

Дмитрий Иванович, узнав заблаговременно о замыслах неприятеля, успел собрать полки, и встретил татар в рязанской области, на берегах Вожи. Монголами предводительствовал мурза Бешч. Они сами начали битву. По данному знаку всё наше войско устремилось на неприятеля и быстрым нападением решило дело. Татары обратились в бегство. Ночь спасла остаток мамаевых полков. Довольный столь блестящим успехом, Дмитрий возвратился в Москву. Эта победа была первою, одержанною россиянами над татарами с 1224 года.

Мамай, услышав о гибели своего войска, собрал новое и так быстро двинулся к Рязани, что тамошний князь Олег не успел приготовиться к отпору и бежал из столицы за Оку, предав отечество в жертву варварам. Но Мамай, кровопролитием и разрушением удовлетворив первому порыву мести, не хотел идти далее Рязани и возвратился к берегам Волги, отложив решительный удар до другого времени.

Дмитрий успел между тем смирить Литву. Ольгерд умер в 1377 году. Его смерть обещала спокойствие нашим юго-западным границам тем более, что она произвела в Литве междоусобие.

Перемирие, заключенное с Литвою в 1373 году, было давно нарушено, так как московские полки еще при жизни Ольгерда ходили осаждать Ржев. Пользуясь раздором его сыновей, Дмитрий в начале зимы послал своего брата, Владимира Андреевича, с сильным войском к Стародубу и Трубчевску, чтобы эти поселения снова присоединить к России. Оба города сдались, но полководцы Дмитрия, как бы уже не признавая тамошних жителей единокровными братьями, позволили воинам грабить.

Таким образом Дмитрий мог надеяться в одно время и свергнуть татар, и возвратить отечеству прекрасные земли, отнятые у нас Литвой.

Мамай пылал яростью и нетерпением отомстить Дмитрию за разгром ханского войска на берегах Волги, но видя, что россияне уже не трепещут перед монголами и решились противоборствовать силе силою, он долго медлил, набирая войско из татар, половцев, хазарских турков, черкесов, ясов, бурутанов, или кавказских жидов, армян и крымских генуэзцев. Мамай вступил в тесный союз с Ягайлом Литовским. К ним присоединился изменник – Олег Рязанский. Думая, что грозное ополчение Мамая, усиленное литовскими полками, должно сокрушить Россию, страшась быть их жертвою и надеясь предательством спасти своё княжество, Олег вошёл в переговоры с татарами и с Литвою.

Дмитрий в конце лета узнал о походе Мамая, и сам Олег, желая скрыть свою измену, дал ему знать, что надо готовиться к войне. Великий Князь разослал гонцов по всем областям Великого Княжества, чтобы собирать войско и немедленно вести его в Москву. Повеление его было исполнено с редким усердием. Целые города вооружались в несколько дней, ратники тысячами стремились отовсюду к столице. Дмитрий, подготовив полки к выступлению, пожелал с братом Владимиром Андреевичем принять благословение Сергия, игумена Троицкой обители. Игумен дал ему двух иноков: Александра Пересвета и Ослябю.

В Коломне соединились с Дмитрием верные ему сыновья Ольгерда, Андрей и Дмитрий с полоцкою и брянскою дружиной.

Никогда ещё Россия не имела столь большого войска. Более ста пятидесяти тысяч всадников и пеших. Вскоре пришла весть, что Мамай уже три недели стоит за Доном и ждёт Ягайла Литовского. В то же время в Коломну приехал ханский посол, требуя, Чтобы Дмитрий заплатил татарам ту самую дань, какую брал с его предков царь Чанибек. Ещё не доверяя своим силам и боясь излишнею надменностью погубить отечество, Дмитрий ответил, что он желает мира и не отказывается от умеренной дани, согласно с прежними условиями, заключёнными между ним и Мамаем, но не хочет разорить землю свою тягостными налогами. Этот ответ показался Мамаю дерзким. С обеих сторон видели необходимость решить дело мечом.

20 августа Великий Князь выступил к устью реки Лопасни.

Там настиг его князь Владимир Андреевич, внук Калиты, и великий воевода Тимофей Васильевич со всеми остальными московскими полками. 26 августа войско переправилось за Оку в землю Рязанскую. 6 сентября войско приблизилось к Дону. Там князья решали ожидать ли Мамая здесь или идти дальше. Мнения были разные. Сыновья Ольгерда говорили, что надо оставить реку за собой, чтобы удержать робких от бегства. Ещё и другое важнейшее обстоятельство было в пользу этого мнения: надлежало предупредить соединение Ягайла с Мамаем. Великий Князь решил не терять времени. Тогда же пришла весть, что Мамай идет к дону, ежечасно ожидая Ягайла. 8 сентября войско перешло за Дон и стало на берегах Непрядвы, где Дмитрий построил все полки к битве. В середине находились литовские князья, Андрей и Дмитрий; на правом крыле князь Ростовский и Стародубский; на левом крыле князь Ярославский и Моложский; в сторожевом полку находился князь Оболенский и Торусский, а в засаде князь Владимир Андреевич, Князь Брянский и Кашинский.

Войско тронулось и в шестом часу дня увидело неприятеля на Куликовом поле. Войска медленно сходились. Татары ещё превосходили по численности наше войско. Когда между войсками осталось небольшое расстояние войска остановились.

На пространстве между ними произошла битва двух богатырей. С русской стороны это был Александр Пересвет, а с татарской – Челубей. Оба богатыря так сильно сшиблись, что оба тут же погибли. Но к монголам конь Челубея прискакал без наездника, а конь Пересвета привёз своего мёртвого ездока. Для русских это было хорошим знамением.

Дмитрий, желая служить для всех примером, хотел сражаться в передовом полку, но бояре просили остаться его за главным войском, в безопасном месте. Великий Князь все-таки первым ударил на врагов и бился в первых рядах. Когда битва сделалась всеобщею, Дмитрий отъехал в середину полков.

На пространстве десяти верст лилась кровь крестьян и неверных. Был момент, когда неприятель открыл себе путь к княжеским знамёнам, но дружина отстояла их. В девятом часу дня по татарам ударил засадный полк, скрывавшийся в дубраве.

Этот внезапный удар решил судьбу битвы. Татары не могли противостоять свежим войскам и побежали. Русские полки гнали их до самой реки Мечи, взяв неприятельский стан и несметную добычу. Когда после битвы стали съезжаться князья, нигде не было Великого Князя. Его нашли под срубленным деревом. Дмитрий был оглушен сильным ударом и упал с коня, но скоро пришёл в себя.

Много полегло россиян в этой битве, но татар полегло в четыре раза больше. Некоторые историки считают, что число всех убитых доходило до двухсот тысяч. Среди погибши был и второй инок – Ослябя.

Ягайло в день битвы находился не более чем в 30 или 40 верстах от Мамая, но, узнав о её исходе, пришёл в ужас и думал только о бегстве.

Дмитрий, одним ударом освободив Россию от двух грозных неприятелей, послал гонцов в Москву, Переславль, Кострому, Владимир, Ростов и другие города. Везде славили Дмитрия как второго Ярослава Великого и нового Александра, единогласно назвав его Донским, а Владимира Андреевича Храбрым. Но, к сожалению, Куликовская битва не имела тех важных, прямых последствий, каких ожидали Дмитрий и его народ, но считалась знаменитейшей в преданиях нашей истории до времён Петра Великого. Это сражение не прекратило бедствий России, но доказала возрождение её сил.

Почему Дмитрий не хотел воспользоваться победою, гнать Мамая до берегов Ахтубы и разрушить гнездо тиранства? Татары бежали, но они были всё ещё сильны и могли в волжских улусах собрать новые полки. Надлежало идти за ними с большим войском. А каким образом обеспечить его провизией в степях и пустынях? Множество раненых требовало ухода за собой, и победители нуждались в отдыхе. Думая, что Мамай никогда уже не дерзнёт пойти на Россию, Дмитрий не хотел без крайней необходимости подвергать судьбу государства дальнейшим опасностям войны и в надежде заслужить счастье умеренностью возвратился в столицу.

Уже зная об измене Олега и узнав ещё, что он старался вредить московским полкам на их обратном пути через рязанскую область, Великий Князь готовился наказать его. Но Рязанский князь ушёл со своим семейством и двором в Литву, а его подданные согласились повиноваться Московскому князю.

Но хитрый Олег, пробыв несколько месяцев изгнанником, сумел тронуть Дмитрия знаками раскаяния и возвратился в Россию с обещанием отказаться от дружбы с Ягайлой, считать Великого Князя старшим братом и быть с ним за одно в случае войны с татарами и Литвой.

Униженный, поруганный Мамай, достигнув своих пределов, хотел снова идти против Дмитрия, но судьба послала ему другого неприятеля. Тохтамыш, один из потомков Чингизхана, изгнанный из Кипчакской Орды ханом Урусом, снискал дружбу Тамерлана. С помощью него, Тохтамыш, объявив себя наследником Батыева престола, шёл к Азовскому морю. Мамай встретил его близ нынешнего Мариуполя и на том месте, где монголы в 1224 году истребили войско наших соединённых князей, был разбит наголову. Он бежал в Кафу и там был убит.

Следующим летом Тохтамыш послал к Дмитрию царевича Акхозю с воинской дружиною с требованием, чтобы все наши князья как древние подданные татар немедленно явились в Орду. В Нижнем Новгороде царевичу ответили, что Великий Князь не отвечает за его безопасность, если он придёт в столицу с дружиною. Акхозя возвратился к хану, а Дмитрий, надеясь на слабость Орды, спокойно занимался делами внутреннего правления.

Прошло около года. Хан молчал, но в тайне готовился действовать. Вдруг в Москву пришло известие о том, что татары захватили всех наших купцов в Болгарской земле и взяли у них суда для перевозки войска хана через Волгу; что Тохтамыш идёт на Россию; что вероломный Олег встретил его у границы и служит ему путеводителем, указывая на Оке безопасные броды.

Дмитрий Донской с братом своим, Владимиром Андреевичем, спешили выступить в поле, но другие князья изменили чести и славе. Одни присоединились к Тохтамышу, другие отговаривались тем, что после кровопролитной Куликовской битвы города оскудели ратными людьми. Великий Князь, видя такой оборот событий, решил, что лучше обороняться в крепостях, нежели искать гибели в поле. Он уехал в Кострому с супругою и детьми, желая собрать там большое войско и надеясь, что бояре, оставленные им в столице, могут долго сопротивляться неприятелю.

Тохтамыш взял Серпухов и шёл прямо к Москве. Москвичи готовились к обороне. Всех, кто хотел уйти, выпускали, так как при осаде страшнее всего голод, но отбирали их имущество. Дмитрий послал в Москву воеводу князя Остея, внука Ольгерда. 23 августа татары обступили город. На следующий день явилась главная рать. Сам Тохтамыш предводительствовал ею.

Он велел немедленно начать приступ. Но жители города отразили нападение. Татары снова и снова шли на штурм. Три дня продолжалась битва. На четвертый день осады неприятель изъявил желание вступить в мирные переговоры. Тохтамыш велел передать русским, что он их любит как своих добрых подданных и не хочет воевать с ними, будучи только личным врагом Великого Князя, что он немедленно удалится от Москвы, если жители выйдут к нему с дарами и впустят его в столицу осмотреть её достопримечательности. Осаждённые не поверили бы его словам, если не было бы при нём двух сыновей Дмитрия Нижегородского, которые поклялись, что хан сдержит слово. Остей решил, что ручательство нижегородских князей надёжно, отворил ворота и первый вышел из города с дарами. Его повели в ханский стан и там убили. Это был знак татарам к нападению. Тысячи монголов в одно мгновение ворвались в Москву и стали убивать безоружных жителей. Обременённый добычею неприятель вышел из города через несколько дней и поджёг его.

Войско Тохтамыша рассыпалось по всему Великому Княжеству. Владимир, Звенигород, Юрьев, Можайск, Дмитров имели участь Москвы.

Близ Волока стоял с дружиною брат Дмитрия, князь Владимир Андреевич, он внезапно ударил на сильный отряд монголов и разбил его. Узнав об этом, Тохтамыш начал отступать от Москвы, взяв ещё Коломну, и перешёл за Оку. Здесь татары разорили рязанскую область, доказав изменнику Олегу, что на их слово нельзя положиться. Князь Рязанский сам вынужден был бежать, а татары, наконец, оставили Россию.

В Москве погибло тогда 24 тысячи человек. Дмитрий послал воевод московских наказать Олега, приписывая ему успех Тохтамыша и бедствие Великого Княжества. Подданные должны были отвечать за своего князя. Войско Дмитрия вконец опустошило Рязань, считая её гнездом измены. Второй заботой Дмитрия было восстановление Москвы. Стены и башни Кремля стояли в целостности, у хана не было времени разрушить их. Скоро кучи пепла исчезли и на их месте появились новые здания, но прежнее многолюдство в столице и в других взятых татарами городах уменьшилось надолго.

В то время, когда надлежало святить осквернённые злодействами храмы, утешать, ободрять народ пасторскими наставлениями, митрополит Киприян спокойно жил в Твери. Великий Князь послал за ним бояр своих, но объявил его беглецом недостойным управлять церковью и поручил российскую митрополию Пимену. Столь решительно поступал Дмитрий в церковных делах потому, что считал, что духовенство должно служить примером любви к отечеству для граждан.

Михаил Александрович Тверской, вопреки торжественному обету и письменному договору 1375 года, не хотел принимать участие в делах, происходящих в Московском княжестве. Скоро обнаружилась и личная, давнишняя ненависть его к Дмитрию.

Обрадованный несчастием Москвы и в надежде воспользоваться злобою Тохтамыша на Великого Князя, он уехал в Орду, чтобы снискать милость хана и с помощью монголов свергнуть Дмитрия Донского с престола.

Не время было презирать Тохтамыша и думать о битвах.

Разорённое Великое Княжество нуждалось в спокойствии. Дмитрий вынужден был принять в Москве ханского мурзу, объявившего ему, что Тохтамыш, страшный во гневе, умеет и миловать преступников в раскаянии. Сын Великого Князя, Василий, со многими боярами поехав в Орду, знаками смирения столь угодил хану, что Михаил Тверской не смог достичь своей цели и с досадою возвратился в Россию. Но милость Тохтамыша дорого стоила Великому Княжеству: снова начали появляться в его пределах и возложили тяжёлую дань ханские послы. Казалось, что Россия должна была проститься с мыслью о государственной независимости, но Дмитрий надеялся вместе с народом, что это рабство будет недолговечным, что падение мятежной Орды неминуемо и что он воспользуется первым же случаем освободить себя от её тиранства. Для этого Великий Князь хотел мира и благоустройства внутри отечества, не мстил Тверскому князю за его вражду и предлагал свою дружбу даже самому Олегу. Великий Князь должен был ещё усмирить новгородцев. В течение десяти лет оставляемые в покое соседями они начали разбойничать и многочисленными толпами ездили грабить купцов, города и селения по Волге, Каме, Вятке. В 1371 году они захватили Кострому и Ярославль, а в 1375 вторично взяли Кострому. Занятый опасностями и войнами, Дмитрий терпел эту дерзость новгородцев и видел, что она возрастала. Они даже захватили великокняжескую собственность. Видя бесполезность своих угроз, Дмитрий прибегнул к оружию, чтобы утвердить власть свою над этой областью.

Двадцать шесть областей соединили своих ратников под великокняжескими знамёнами. Зимой, перед самым Рождеством Христовым, Дмитрий с братом Владимиром Андреевичем и другими князьями выступил из Москвы и в день богоявления расположился станом в тридцати вёрстах от берегов Волхова, разорив множество селений. Там встретил его архиепископ, старец Алексий, с просьбой простить вину новгородцев, готовых заплатить ему 8000 рублей. Великий Князь не согласился, и новгородцы, извещённые об этом, готовились к сильному отпору.

Имея сильное войско, они ещё хотели отвратить кровопролитие и послали двух архимандритов, чтобы склонить Дмитрия к миру.

С одной стороны – знаки раскаяния и смирения, с другой твёрдость, но соединённая с умеренностью, произвели наконец желаемое действие. Великий Князь подписал мирную грамоту, с условием, чтобы Новгород всегда повиновался ему как государю и внёс в княжескую казну 8000 рублей.

В это время Ягайло Литовский крестил Литву. Волею и неволею он заставил принять всех католическую веру. Но не все литовские князья согласились изменить своей вере. Среди них был Андрей Ольгердович Полоцкий. За это Литва пошла войной на его землю, прибегнув к помощи Ливонского ордена. В 1386 году Полоцк был взят, а Андрей был пленён и отправлен в Польшу, где три года сидел в заключении. Но он имел заступника в Святославе Ивановиче Смоленском, который, желая отомстить за него, вступил в нынешнюю Могилёвскую область и начал свирепствовать. Но под Мстиславлем его встретили литовские полки. В кровопролитном сражении русские потерпели поражение, а сам князь был убит.

Случившееся должно было быть оскорбительным для Великого Князя, потому что Святослав вместе с Андреем Ольгердовичем служил щитом для московских границ на западе. Но Дмитрий, опасаясь Литвы, ещё больше опасался татар и, готовясь тогда к новому разрыву с Ордою, нуждался в дружбе Ягайла.

Сын Великого Князя, Василий, три года живший невольником при ханском дворе, тайно ушёл в Молдавию к тамошнему воеводе Петру, и мог возвратиться в Россию только через владения Польские и Литву. Дмитрий отправил на встречу к нему бояр, поручив им для личной безопасности Василия склонить Ягайла к дружбе. Они преуспели в своём деле, Василий Дмитриевич благополучно прибыл в Москву, провожаемый многими польскими панами.

В то время, как россияне с надеждой и страхом могли готовиться ко второй Донской битве, они были удивлены враждою двух своих главных защитников Дмитрия и Владимира Андреевича. Дмитрий, недовольный старейшими боярами Владимира и его к ним пристрастием, велел их взять под стражу. Но, видя необходимость единодушия в столь сложное для России время, Великий Князь новой договорною грамотой утвердил союз с братом.

В ней сказано, что Владимир признаёт Дмитрия отцом, сына его Василия братом старшим, Георгия Дмитриевича равным, а меньших сыновей Великого Князя младшими братьями.

Эта грамота наиболее известна тем, что она утверждает новый порядок наследства престола Великокняжеского, отменяя древний, по которому племянники должны были уступать его дяде. Владимир признаёт Василия и его братьев, в случае смерти Дмитрия, законными наследниками Великого Княжества.

Дмитрию едва исполнилось сорок лет, как вдруг, к всеобщему ужасу, разнеслась весть о тяжёлой болезни Великого Князя. Он, не обольщая себя надеждою, велел писать духовное завещание. Василий Дмитриевич объявлялся наследником Великокняжеского престола, а каждому из пяти сыновей даровались определённые области. Чувствуя свой конец, Дмитрий призвал к себе бояр. Представив им семнадцатилетнего Василия Дмитриевича как будущего их государя, он благословил его, избрал ему девять советников из опытных бояр. Через несколько минут Великий Князь скончался. На другой день Дмитрий был погребён в церкви Архангела Михаила.

Летописцы изображают нам добрые дела Дмитрия Донского и, славя его как первого победителя татар, не ставят ему в вину то, что он дал Тохтамышу разорить Великое Княжество, не успев собрать сильного войска, и тем продлил рабство России до времён своего правнука. Некоторые историки считают, что Дмитрий сделал и другую ошибку: имев возможность присоединить Рязань и Тверь к Москве, не воспользовался ею.

Но так или иначе, правление Дмитрия Донского имело огромное значение для России.

Список литературы:

1. Карамзин Н. М. «История государства Российского. » Москва, 1993 г., том 5.
2. «Пособие по истории отечества. «, Москва, 1993 г.
3. «Хронология российской истории. «, Москва, 1994 г.